Косплей на реальность 2026

Я вышла из офиса в половине девятого, когда день уже окончательно растворился за стеклянными фасадами небоскрёбов, а Токио погрузился в привычную вечернюю иллюминацию. Короткий дождь успел закончиться, оставив после себя влажный воздух и блестящий асфальт, по которому растекались отражения рекламных экранов, автомобильных фар и фонарей. Красный, синий и золотой свет смешивался в лужах, превращая улицы в бесконечную неоновую реку. Я ушла не потому, что закончила работу. На столе остались незакрытые расчёты, несколько писем требовали ответа, а к утреннему совещанию следовало ещё раз проверить изменения в проекте восточного крыла. В любой другой вечер я задержалась бы ещё минимум на час, но сегодня просто не могла больше находиться в здании. Белый свет флуоресцентных ламп, стеклянные перегородки, запах дешёвого кофе из автомата, негромкий перестук клавиатур и неизменно вежливые лица коллег вдруг стали невыносимыми. В какой-то момент мне показалось, что стены медленно сдвигаются, потолок опускается всё ниже, а воздуха в помещении становится недостаточно, хотя климат контроль работал безупречно. Вероятно, так и начиналась паранойя. После последнего сообщения он больше не писал. Не звонил, не присылал цветы и не пытался напомнить о себе каким-либо другим способом. Телефон весь день лежал рядом с планшетом, и каждый раз, когда экран загорался из-за рабочего письма или уведомления от Юми, я ловила себя на коротком, почти болезненном ожидании. Разумеется, я ждала лишь затем, чтобы сразу удалить его сообщение. Или заблокировать очередной номер. Или наконец потребовать нормального объяснения. Во всяком случае, именно это я повторяла себе всякий раз, когда рука сама тянулась к телефону. Молчание оказалось куда неприятнее навязчивых сообщений. Со словами хотя бы можно было бороться: прочитать, стереть, высмеять, ответить грубостью или просто выключить телефон. Тишина не давала такой возможности. Она заставляла ждать и самостоятельно придумывать продолжение разговора, которого, возможно, больше никогда не будет. Человек, действительно решивший исчезнуть из чужой жизни, не должен был оставлять после себя ощущение незримого присутствия. А он оставил. Я ощущала его где-то на краю сознания, как едва заметное давление под рёбрами, усиливавшееся всякий раз, когда кто-нибудь слишком долго смотрел в мою сторону или оказывался ближе, чем требовала обычная вежливость. Никакие логические доводы не помогали избавиться от мысли, что наша короткая встреча ещё не закончилась. Хуже всего было то, что я не понимала, чего именно ждала. Следующего сообщения? Новой выходки? Встречи? Последнее предположение я отвергла настолько резко, что едва не столкнулась с мужчиной, выходившим из соседнего здания. — Простите, — автоматически произнесла я по-японски. Он поклонился и пошёл дальше, забыв обо мне раньше, чем успел дойти до перекрёстка. Именно так и должны были вести себя незнакомые люди. Они встречались, извинялись, расходились и больше не занимали мысли друг друга. В вагоне метро оказалось неожиданно свободно. Я опустилась на крайнее сиденье возле двери, поставила сумку на колени и посмотрела в тёмное окно. За стеклом проносился тоннель — бесконечная чёрная лента, которую через равные промежутки разрезали холодные вспышки технических огней. Напротив сидел мужчина средних лет в деловом костюме и, не поднимая головы, листал новости. Рядом дремала школьница, прижав к груди рюкзак, а чуть дальше пожилая женщина вязала что-то тёмно-синее, совершенно не интересуясь происходящим вокруг. Обычный вечер в обычном Токио. Город, в котором миллионы людей ежедневно проходили мимо друг друга и через минуту забывали о случайной встрече. Я тоже должна была забыть. В конце концов, ничего особенного не произошло: один наглый косплеер, испорченная блузка, букет, несколько самоуверенных сообщений. Даже перечисленные вместе, эти события не заслуживали трёх бессонных ночей. Я повторила это про себя несколько раз, но тревога не ослабла. Напротив, с каждой станцией ощущение чужого внимания становилось отчётливее, будто среди тысяч людей находился кто-то, продолжавший спокойно и терпеливо наблюдать за мной. Я провела взглядом по вагону, задерживаясь на каждом лице немного дольше, чем позволяла вежливость. Мужчина напротив по-прежнему читал новости, школьница спала, пожилая женщина считала петли. У двери разговаривали двое студентов, а в другом конце вагона молодая пара смотрела что-то на одном телефоне. Ничего подозрительного. Только моё отражение в стекле — уставшее, напряжённое, с неестественно прямой линией губ. Я отвернулась. — Когда это закончится? — тихо произнесла я по-русски. Никто не услышал. Я честно попыталась подумать о проекте, предстоящем совещании, незавершённых расчётах и даже о том, что дома снова закончился нормальный кофе. Однако мысли неизменно возвращались к одному и тому же человеку, словно кто-то зациклил несколько минут нашей встречи и теперь без конца прокручивал их у меня в голове. Кто он? Откуда появился? Почему выбрал именно меня? И почему я до сих пор помнила каждую деталь с такой точностью? Его ленивую улыбку, спокойный низкий голос и то, как близко он подошёл, не спрашивая разрешения. Чёрная повязка скрывала глаза, однако я всё равно чувствовала его взгляд — слишком внимательный и слишком уверенный, будто он видел значительно больше, чем позволяла обычная способность наблюдать. Я даже помнила его запах: прохладный, едва уловимый аромат, напоминавший морозный воздух и что-то цитрусовое. Помнила, как от его близости сердце на мгновение сбилось с привычного ритма, а тело предательски замерло, хотя разум требовал немедленно отступить. Меня раздражало не только то, что он нарушил мои границы. Гораздо сильнее бесило осознание, что я позволила ему это сделать. Дом встретил привычной тишиной. Я закрыла дверь, дважды повернула замок и, не включая свет в прихожей, сняла туфли. Они глухо ударились о паркет и остались лежать посреди коридора, неровно и небрежно. Ещё неделю назад я машинально поставила бы их рядом, носками к стене. За семь месяцев в Японии порядок превратился для меня почти в болезненную необходимость. Каждая вещь должна была находиться на своём месте, каждое движение — иметь смысл, а каждая эмоция — оставаться под контролем. Сегодня мне было всё равно. Пиджак остался на спинке стула, сумка легла прямо на кухонный островок. Я достала из холодильника бутылку воды и сделала несколько больших глотков из горлышка, не утруждая себя поисками стакана. Холод обжёг горло, но облегчения не принёс. Ночной Токио жил за панорамным окном своей бесконечной жизнью. В соседних башнях горели тысячи окон, над крышами мерцали красные сигнальные огни, а автомобильные дороги тянулись к горизонту тонкими светящимися нитями. Огромный город, переполненный людьми. И всё же за последние месяцы я ни разу не чувствовала себя настолько одинокой. Я упёрлась ладонями в прохладный гранит кухонного острова и долго смотрела в окно, которое ночью превращалось в зеркало. Из темноты на меня глядела незнакомая женщина: бледная, осунувшаяся, с усталыми глазами и тем выражением лица, которое появляется после нескольких бессонных ночей. Привычной уверенности во взгляде не осталось. Только усталость, раздражение и тревога, которую я продолжала упорно называть любопытством. — Так больше не может продолжаться, — произнесла я, обращаясь к отражению. Квартира поглотила слова, не вернув даже эха. — Я должна понять, кто ты такой. Хотя бы узнать настоящее имя. Хотя бы найти одно убедительное доказательство того, что за вызывающей улыбкой скрывается обычный человек, который слишком увлёкся собственной загадочностью. Неизвестность всегда страшнее правды, даже если правда оказывается неприятной. Я не стала звонить Юми. Стоило представить её голос, как в голове уже прозвучало восторженное: «Ну что, всё-таки решила посмотреть?» Признавать её правоту не хотелось. Кроме того, я прекрасно знала, чем закончится разговор. Юми сначала обрадуется, затем начнёт задавать слишком много вопросов, а потом предложит встретиться с ним ещё раз, потому что в её представлении красивый мужчина не мог быть по-настоящему опасным. Я опустилась на диван и взяла телефон. Экран загорелся, открывая список последних переписок. Чат с Юми находился почти в самом верху. Сообщение со ссылкой всё ещё ждало меня. «Доброе утро! Я нашла того косплеера. Вот его страница. Он часто появляется в Йойоги. Может, сходим ещё раз?» Тогда я даже не открыла профиль. Теперь палец замер над ссылкой. Нажать означало окончательно признать, что он меня зацепил. Не нажать — продолжать мучиться неизвестностью и наделять его всё более нелепыми качествами, потому что реальных фактов в моём распоряжении не было. Я смотрела на экран ещё несколько секунд, затем тихо выругалась. — К чёрту. Страница открылась почти мгновенно, будто всё это время терпеливо ждала именно моего появления. На чёрно-белой аватарке были знакомые белые волосы, повязка и лёгкая полуулыбка, больше похожая на насмешку, чем на приветствие. Почти триста тысяч подписчиков. Я невольно задержала дыхание. Триста тысяч человек добровольно следили за жизнью мужчины, который показался мне самым самоуверенным и раздражающим человеком из всех, кого я встречала за последние годы. Любопытство, которое я ещё пыталась назвать профессиональным желанием собрать информацию, окончательно победило здравый смысл. Я открыла первую фотографию. Он стоял на крыше высотного здания, а за его спиной расстилался ночной Токио. Ветер растрепал белые волосы, тёмная повязка скрывала верхнюю половину лица, поэтому внимание невольно сосредотачивалось на спокойной улыбке. Снимок был профессиональным: дорогая камера, грамотная композиция, безупречно выстроенный свет. Подобных фотографий в социальных сетях существовали тысячи, однако я поймала себя на том, что рассматриваю его слишком долго. Под публикацией находилась единственная строка: «Токио сверху. Вид, который меняет угол зрения». Никаких историй из жизни, длинных рассуждений или попыток вызвать у аудитории сочувствие. Несколько слов, произнесённых с той же уверенностью, с какой он разговаривал со мной. Я открыла комментарии. «Ты настоящий Годжо». «Когда наконец покажешь глаза?» «Я готова выйти за тебя замуж». «Самый красивый косплеер Японии». «Пожалуйста, приезжай на фестиваль снова». — Господи, — пробормотала я, отодвигая телефон. — Почти триста тысяч взрослых людей поклоняются мужчине только потому, что он удачно получается на фотографиях. Вероятно, это замечание должно было вернуть мне чувство превосходства и здравый смысл, но не вернуло ни того, ни другого. Следующая публикация была сделана в парке Йойоги. Я сразу узнала фонтан, аллею с бумажными фонариками и деревянный столб, возле которого стояла со своей злосчастной газировкой. Он находился почти на том же месте, слегка повернувшись к камере и спрятав руки в карманы. Улыбка оставалась прежней — ленивой, спокойной и невыносимо уверенной. Подпись была короткой: «Иногда случайность — лучшая планировка». Я перечитала её дважды. Из всех возможных слов он выбрал именно «планировку». Для другого человека это осталось бы обычной метафорой, но для меня планировка никогда не была абстрактным понятием. Она являлась профессией, способом мыслить и системой, в которой каждой детали отводилось определённое место. Случайность в хорошей планировке считалась ошибкой. Я открыла дату публикации. Фотография появилась задолго до фестиваля. Он никак не мог знать, что через несколько недель я окажусь возле этого столба. Я и сама до последнего не собиралась идти в Йойоги. Если бы Юми не начала шантажировать меня новой партией кофе, я провела бы вечер дома за документацией. Мы никогда бы не встретились. Я прекрасно понимала это, но взгляд всё равно возвращался к подписи. — Прекрати, Аврора, — тихо сказала я. — Он не оставляет тебе послания. Это ты сама придумываешь смысл там, где его нет. Именно эта мысль напугала сильнее любых возможных намёков. Я продолжила листать профиль и вскоре перестала обращать внимание на подписи, потому что сами фотографии начали вызывать странное ощущение. Страница напоминала не обычный аккаунт популярного косплеера, а тщательно составленную художественную экспозицию, где каждый кадр был выверен до мелочей и являлся частью истории, смысл которой ускользал. Он появлялся в разных районах города, но неизменно оставался один. На одном снимке он стоял возле древнего синтоистского храма, на другом — среди неоновых вывесок Синдзюку, затем в тихом переулке Асакусы или на крыше очередного небоскрёба. Менялись погода, освещение и архитектура, однако в каждом кадре существовал только он. Окружающие будто исчезали специально на несколько секунд, необходимых фотографу, чтобы нажать кнопку затвора. Я не сразу поняла, почему это кажется неправильным. На фотографии возле статуи Хатико площадь была абсолютно пустой. Я бывала там десятки раз и никогда не видела этого места без туристов, студентов, офисных работников, уличных музыкантов и людей, назначавших встречи возле бронзового пса. Даже ранним утром или во время ливня там обязательно кто-нибудь находился. На снимке же не было никого. Только он, расслабленно стоявший возле памятника. Я увеличила изображение и начала искать следы обработки: неровные тени, размытые контуры, повторяющиеся фрагменты плитки, ошибки в отражениях. За годы работы архитектором я научилась замечать мелочи, на которые большинство людей не обращало внимания, однако фотография выглядела безупречно. Настолько безупречно, что это само по себе казалось подозрительным. Современные программы позволяли удалить из кадра сотни людей, восстановить фон и исправить перспективу. Наверняка страницу обрабатывал талантливый специалист, а я просто не могла распознать его работу на маленьком экране телефона. Это было единственным разумным объяснением. Следующий снимок изображал пешеходный переход Сибуи — одно из самых оживлённых мест города, через которое ежедневно проходили тысячи людей. Перекрёсток тоже был пуст. Никаких туристов, машин и спешащих пешеходов. Только белые полосы разметки, светофоры, неоновые экраны и он, стоявший в самом центре так спокойно, словно оказался на улице давно покинутого города. «В тишине слышно лучше». Я снова увеличила снимок, пытаясь обнаружить монтаж, однако ничего не нашла. Тени лежали правильно, отражения в витринах соответствовали перспективе, а поверхность асфальта не содержала ни одного заметного повторения. Тревога постепенно превращалась в холод, медленно расползавшийся под кожей. Впервые за долгое время привычка всё объяснять логикой столкнулась с невозможностью подобрать версию, которая звучала бы убедительно. Я быстрее пролистнула страницу. Следующая фотография заставила меня замереть. Ночной Токио был снят с огромной высоты. Для любого другого человека это осталось бы красивой панорамой, но мне хватило нескольких секунд, чтобы узнать место. Крыша моего офисного здания. Несколько месяцев назад я поднималась туда вместе с руководством, когда обсуждалась установка дополнительного инженерного оборудования. Служба безопасности тогда особенно подчеркнула, что доступ закрыт для всех сотрудников, за исключением нескольких представителей технического отдела и высшего руководства. Ошибки быть не могло. Характерное металлическое ограждение, вентиляционные шахты, красные огни на соседней башне и изгиб стеклянного фасада справа совпадали до мелочей. Он действительно стоял на крыше здания, в котором я работала. Причём снимок был опубликован задолго до нашей встречи. Подпись гласила: «С высоты всё выглядит иначе. Даже ты». Последние два слова зацепились за сознание, как маленький острый крючок. Даже ты. Я медленно вдохнула. Это не могло иметь ко мне никакого отношения. На момент публикации он не знал о моём существовании. Не мог знать. Я повторила это ещё раз, но тревога не отступила. Дальше появилась фотография возле книжного магазина в Роппонги, куда я заходила почти каждую вторую неделю за профессиональной литературой. Затем станция метро, с которой я каждое утро ехала в офис. Я узнала автомат с напитками возле третьего выхода и рекламный стенд, заменённый совсем недавно. Следующий снимок заставил меня перестать дышать. Cielo. Кофейню Юми невозможно было найти специально. Она находилась в узком переулке, не рекламировалась на больших площадках и существовала в основном благодаря постоянным клиентам. На фотографии он сидел возле окна, небрежно опираясь локтем на деревянный стол. За его спиной, немного размытая глубиной резкости, стояла Юми и разговаривала с посетителем. Она не смотрела в сторону камеры и, вероятно, даже не знала, что её снимают. Он же смотрел прямо в объектив. В его выражении не осталось открытой насмешки, которую я запомнила на фестивале. Улыбка стала спокойнее, почти понимающей, будто человек по ту сторону экрана терпеливо наблюдал за кем-то, ещё не осознавшим, что давно оказался в поле его внимания. Я резко заблокировала телефон и положила его рядом. Несколько секунд сидела неподвижно, слушая шум города за окнами. Затем снова взяла телефон. Останавливаться было поздно. Если происходящее действительно выходило за пределы моего воображения, мне требовались факты, а не беспорядочные догадки. Раздел с информацией о владельце профиля оказался почти пустым. Настоящее имя отсутствовало. Фамилия тоже. Местоположение ограничивалось словом «Токио», а в графе, предназначенной для рода деятельности, было написано расплывчатое «немного всего». Ни электронной почты, ни ссылки на сайт, ни других социальных сетей, ни контактов агента. Только дата рождения — седьмое декабря. Без года. Это выглядело странно. Даже самые закрытые блогеры оставляли рабочую почту, поскольку аудитория подобного размера неизбежно приносила предложения о рекламе, съёмках и сотрудничестве. Он, судя по всему, не интересовали ни деньги, ни известность, ни профессиональные связи. Профиль существовал не для того, чтобы рассказать о нём. Он был создан исключительно затем, чтобы мир мог наблюдать. Я вернулась к комментариям. Подписчики соревновались в признаниях, предлагали выйти за него замуж и умоляли показать лицо без повязки. Никого не интересовало, кто скрывался за образом, где он работал и существовала ли у него обычная жизнь. Люди придумали ему биографию и влюбились в собственную фантазию, не замечая, что на самом деле не знали о нём ничего. Я уже собиралась закрыть публикацию, когда увидела комментарий, резко отличавшийся от общего хора восхищения. «Ты слишком заметно влияешь на фон. Люди начинают замечать». Автор использовал никнейм из редких иероглифов. Я достаточно свободно читала по-японски, однако не смогла сразу разобрать сочетание символов. Под комментарием находился ответ владельца страницы. «Пусть». Одно слово. Без смайликов, объяснений и желания перевести всё в шутку. Остальные подписчики словно не заметили переписку. Они продолжали обсуждать костюм, волосы и мечтать увидеть его глаза. Я перечитала комментарий ещё раз. Влияет на фон. Это мог быть внутренний мем, странная шутка или попытка привлечь внимание. Любое из этих объяснений звучало разумнее того, что начинало формироваться у меня в голове. Я сделала снимок экрана. Профессиональная привычка подсказывала: если в системе появляется нелогичная деталь, сначала её необходимо зафиксировать, а уже затем искать объяснение. После этого я открыла раздел с видео. Первый ролик длился меньше двадцати секунд. Сатору стоял на бетонной набережной Токийского залива, опираясь на металлическое ограждение. За спиной темнела вода, отражавшая огни города. Несколько секунд он молчал, затем произнёс: — Время похоже на реку. Обычно оно течёт вперёд, иногда поворачивает назад, а порой просто ждёт человека, который наконец решится перейти на другой берег. Его голос оказался именно таким, каким я его запомнила: низким, спокойным и неожиданно мягким. Он без усилия заполнил комнату, словно звучал не из динамика телефона, а совсем рядом. Я машинально задержала дыхание. Обычный голос. Обычное видео. И всё же возникало ощущение, что он смотрит не в объектив. Следующий ролик был снят на вечерней улице Сибуи. — Реальность удивительно гибкая вещь, — говорил он. — Люди уверены, что видят мир таким, какой он есть, хотя на самом деле замечают только ту его часть, которую способны принять. В другом видео он утверждал, что большинство дверей остаются закрытыми лишь потому, что никто не пытается их открыть. Ещё в одном говорил, что некоторые вещи существуют только до тех пор, пока в них верят. Сами фразы напоминали цитаты из философского романа, которые подростки помещают на красивые картинки. Беспокоила не их глубина, а его интонация. Он не пытался казаться загадочным. Он говорил так, словно озвучивал простейшие факты, очевидные каждому. Я включила следующий ролик. Несколько секунд он молча смотрел прямо в камеру, не улыбаясь и почти не двигаясь. Затем тихо произнёс: — Ты ищешь ответы. Мои пальцы крепче сжали телефон. — Не трать слишком много времени. Уголок его губ едва заметно приподнялся. — Всё равно я найду тебя раньше. Видео оборвалось. Оно было опубликовано почти две недели назад. Я продолжала смотреть на потемневший экран, когда почувствовала движение воздуха. Штора возле окна едва заметно качнулась. Я медленно подняла голову. Окно было приоткрыто на несколько сантиметров. Узкая щель между рамой и стеклом казалась чернее окружающего пространства. Я не могла вспомнить, открывала ли окно вечером, но каждое утро перед уходом проверяла его дважды. Всегда. Без исключений. На белом подоконнике лежал сухой жёлтый лист. Посреди июля. Я поднялась с дивана и подошла ближе. Пальцы легли на холодную ручку, закрыли окно и несколько раз проверили защёлку. Я понимала бессмысленность собственных действий, но повторила их снова. Затем осторожно взяла лист. Обычный, ломкий, пожелтевший по краям. Никаких надписей, запаха или следов чего-либо необычного. Он мог попасть в квартиру с потоком воздуха. Возможно, застрял где-то на фасаде, а затем ветер занёс его внутрь. В Токио росло достаточно деревьев, и некоторые из них могли сбрасывать листья не по календарю. Объяснение существовало. Оно даже звучало разумно. Только почему-то не успокаивало. Я выбросила лист, плотно задёрнула шторы и включила верхний свет. Обычно яркое освещение вечером раздражало меня, но теперь полумрак перестал казаться уютным. Хотелось видеть каждый угол квартиры и быть уверенной, что в ней действительно никого нет. Я снова открыла профиль, упрямо пытаясь обнаружить хотя бы одну человеческую ошибку: геолокацию, совместную фотографию, отметку друга или случайную историю, связывавшую страницу с реальным человеком. Ничего. Даже когда на заднем плане находились узнаваемые здания, место съёмки не указывалось. Вместо адресов оставалось короткое «Токио», а вместо отметок — пустота. Это уже не походило на обычную осторожность. Скорее на привычку человека, который давно научился не оставлять после себя ничего лишнего. Первый пост появился чуть больше года назад. Профиль возник сразу готовым. Здесь не было неудачных снимков, поисков стиля, неловких подписей или постепенного роста качества. Почти тысяча публикаций за год, по три, а иногда по четыре фотографии в день. На каждой был он. Всегда один, всегда в безупречно выстроенном кадре и с одной и той же полуулыбкой, которая после долгого просмотра начинала казаться не выражением лица, а маской. Самая первая публикация представляла собой чёрно-белый снимок. Ону стоял на крыше спиной к камере, а перед ним вечерний Токио погружался в закат. Подпись состояла из одного слова: «Начало». Комментариев было всего несколько, и все они принадлежали аккаунтам с именами из редких иероглифов. «Он пришёл. Как и было сказано». «Ты начинаешь слишком рано. Мир ещё не готов». Третий пользователь оставил единственный символ, значения которого я не смогла вспомнить. Он не ответил никому. Во рту пересохло. Я сходила за водой и почти залпом выпила целый стакан. В тёмном кухонном окне отражалось моё бледное лицо, растрепавшиеся волосы и расширенные зрачки. Я выглядела так, словно несколько дней пыталась доказать себе существование призрака. Самое страшное заключалось в том, что постепенно начинала верить в него. Вернувшись на диван, я снова открыла фотографию из Йойоги и начала изучать её так, как обычно проверяла чертежи перед сдачей проекта. Увеличивала отдельные участки, сравнивала направление теней и искала несоответствия в отражениях. Уведомление о новом сообщении появилось внезапно. От него. Несколько секунд я просто смотрела на экран, не решаясь открыть переписку. Затем палец всё же коснулся уведомления. «Нашла что-нибудь интересное?» Сердце болезненно ударилось о рёбра. Он мог увидеть, что я открыла его историю или случайно поставила отметку под публикацией. Социальные сети оставляли достаточно цифровых следов, и существовало множество логичных способов узнать о моём присутствии. Но ни один из них не объяснял интонацию сообщения, которую я почти слышала в голове. Я напечатала: «Ты следишь за тем, кто просматривает твою страницу?» Ответ появился сразу. «Только за особенно внимательными посетителями». «Откуда ты знаешь, что я именно сейчас смотрю профиль?» Три точки появились внизу экрана, исчезли, затем вернулись. «Удачное предположение». «Ты не производишь впечатления человека, который полагается на предположения». «А ты быстро учишься». Я стиснула зубы. «Ты следишь за мной?» Ответ задержался на несколько секунд. «Слишком громкое слово». «Какое слово тебе нравится больше?» «Замечаю». По спине прошёл холод. «Это должно меня успокоить?» «Нет. Я просто отвечаю честно». Я посмотрела на плотно задёрнутые шторы. «Как ты узнал мой адрес и номер?» «У меня есть способы». «Это не ответ». «Но другого сегодня не будет». Я уже собиралась заблокировать его, когда пришло новое сообщение: «Не заставляй себя искать слишком долго. Иногда ответы находятся ближе, чем кажется». Следующее уведомление появилось через несколько секунд. «Кстати, тебе идёт задумчивость. Она делает твой взгляд мягче». Я замерла. Машинально коснулась губ и только тогда поняла, что всё это время покусывала нижнюю — старая привычка, появившаяся ещё в университете. Так происходило, когда я просчитывала сложную задачу или пыталась разобраться в чём-то, не укладывающемся в привычную картину мира. Совпадение. Наверное. Я быстро напечатала: «Ты сейчас меня видишь?» Ответа не было почти минуту. Затем экран загорелся. «Разве это не ты сейчас наблюдаешь за мной?» — Самодовольный ублюдок, — прошептала я. «Ответь прямо». «Нет, Аврора. Сейчас я тебя не вижу». Напряжение в плечах слегка ослабло. Почти сразу появилось продолжение: «Но могу представить». Я положила телефон экраном вниз. Комната внезапно стала тесной, а воздух — сухим и тяжёлым. Квартира перестала восприниматься единственным местом, где можно было расслабиться, потому что он каким-то образом проник в неё, не переступая порога. Я подошла к окну и осторожно раздвинула шторы. Токио жил обычной жизнью. В соседних небоскрёбах горели окна, по дорогам двигались машины, а на крышах не было ни одной подозрительной фигуры. Всё выглядело правильно и почти успокаивающе. И всё же мне было дурно именно потому, что я ничего не обнаружила. Ни человека, наблюдавшего за моими окнами, ни силуэта на соседней крыше, ни источника собственного страха. Ощущение чужого присутствия больше не приходило извне. Оно уже поселилось внутри меня. Я закрыла шторы и посмотрела на лежавший на столе телефон. Впервые за долгое время я боялась не того, что он снова напишет. Я боялась, что он больше не напишет и оставит меня один на один с вопросами, на которые невозможно ответить. Эта мысль вызвала почти физическое отвращение к самой себе. На следующий день я пришла в Cielo около восьми вечера не потому, что отчаянно нуждалась в кофе. После очередной бессонной ночи и тяжёлого рабочего дня единственным разумным желанием было вернуться домой, выключить телефон и хотя бы несколько часов ни о чём не думать. Однако в шесть вечера Юми прислала короткое сообщение: «Приходи. Срочно. У меня новости, которым ты не поверишь». Любопытство победило здравый смысл быстрее, чем мне хотелось бы признавать. Кроме того, перспектива провести ещё один вечер в пустой квартире пугала сильнее разговора с подругой. Стоило переступить порог кофейни, как меня окутали ароматы свежеобжаренных зёрен, тёплой выпечки и ванили. Мягкий свет ложился на деревянные столешницы, кофемолка негромко работала за стойкой, а из динамиков звучал старый джаз. Cielo давно перестала быть для меня просто кофейней. Это было единственное место в Токио, где я могла позволить себе выдохнуть, не думая о том, правильно ли держу спину, достаточно ли вежливо ответила и сколько ошибок осталось в очередном проекте. — Аврора! Юми появилась из-за кофемашины так стремительно, что едва не опрокинула стакан с молоком. — Я уже начала думать, что ты опять решила ночевать в офисе. — Такая мысль была, — призналась я, снимая пиджак и устраиваясь на привычном месте. — Потом вспомнила, что кофе из автомата убьёт меня быстрее дедлайнов. — Правильное решение. Я предпочитаю, чтобы мои постоянные клиенты погибали от старости, а не от растворимого порошка. Она поставила передо мной чашку ещё до того, как я успела сделать заказ. — Эфиопия. Новая партия. Попробуй и только потом начинай жаловаться на жизнь. Я сделала глоток и невольно закрыла глаза. Напиток оказался густым, с ягодной кислинкой и долгим шоколадным послевкусием, постепенно вытеснявшим горечь рабочего дня. Юми внимательно наблюдала за мной. — Ну? — Если когда-нибудь решишь оставить кофе и начать торговать наркотиками, у тебя будут очереди. Она довольно рассмеялась. — Я знала, что тебе понравится. — Поэтому ты и позвала меня срочно? — Нет, но кофе поможет тебе пережить новости. Я поставила чашку на стойку. — После такой фразы нормальные люди обычно уходят. — Ты не уйдёшь. — Почему ты так уверена? — Потому что уже сняла пиджак и попробовала кофе. Теперь ты в моей власти. — Ненавижу, когда ты права. Первые несколько минут мы говорили о новой обжарке, поставщиках и постоянном клиенте, который снова пытался доказать Юми, что способен с закрытыми глазами отличить эфиопские зёрна от колумбийских. Я слушала вполуха, позволяя теплу чашки согревать ладони. Затем Юми внезапно замолчала и достала телефон. — Помнишь того беловолосого косплеера? Я медленно подняла взгляд. — К сожалению, память пока не научилась удалять людей по запросу. — Он сегодня выложил новую историю. Сердце неприятно кольнуло, но я постаралась не изменить выражения лица. — И какое отношение это имеет ко мне? — Самое прямое. Юми протянула мне телефон. На экране воспроизводился короткий ролик с улицами Токио. Камера медленно двигалась вдоль толпы возле перекрёстка, задерживалась на зданиях, рекламных экранах и лицах прохожих. В самом конце в кадре появилась я. Небольшая фигура в тёмно-синем костюме стояла у перехода, ожидая зелёного сигнала. Я смотрела в телефон и не замечала камеры. — Когда это снято? — спросила я. — Вчера вечером. Посмотри на дату. Я просмотрела ролик ещё раз. Он мог случайно снимать город. Я оказалась среди сотен прохожих и попала в кадр на несколько секунд. В этом не было ничего невероятного. Только почему-то камера задержалась именно на мне. Юми пролистнула к следующему видео. Поезд прибывал на станцию, двери открывались, люди выходили и заходили. Камера скользнула вдоль вагонов, а затем остановилась на тёмном стекле. В отражении на короткое мгновение появилось моё лицо. Я сидела у окна и смотрела в сторону. В третьем ролике он поднимался на эскалаторе. Камера была направлена вверх, к свету в конце тоннеля, однако перед завершением он развернул её вниз. На соседней лестнице, двигавшейся в противоположную сторону, виднелся край моего синего пиджака. Мы проехали мимо друг друга, находясь всего в нескольких метрах, и я ничего не заметила. — Может быть, он просто снимал всё вокруг, — сказала я, возвращая телефон. — Я случайно оказалась в кадре. Юми не взяла устройство, продолжая внимательно смотреть на меня. — Три раза за один вечер? — Токио большой, но люди часто пользуются одними и теми же маршрутами. — Аврора, он был на твоей станции, в твоём поезде и на эскалаторе. — Ты говоришь так, будто я единственный человек, который ездит этим маршрутом. — Он мог удалить эти фрагменты. — Почему должен был? — Потому что ты не случайная прохожая. Вы знакомы. — Мы разговаривали несколько минут. Это не делает нас знакомыми. Юми наконец забрала телефон. — Он хотел, чтобы ты увидела себя. — Тогда почему не отправил ролики напрямую? — Возможно, ждал, когда ты сама зайдёшь на страницу. Я замолчала. Подруга заметила моё выражение и прищурилась. — Ты уже заходила? — Какая разница? — Огромная. Ты вчера полвечера рассказывала, что не откроешь ссылку даже под угрозой смерти. — Я не рассказывала. Ты сама придумала этот разговор. — Ты открыла профиль. Это прозвучало не как вопрос. Я сделала ещё один глоток кофе. — Мне хотелось понять, кто он. — И что ты узнала? — Ничего. — Совсем? Я вспомнила пустые улицы, крышу офисного здания, странные комментарии, жёлтый лист на подоконнике и вчерашнюю переписку. — Ничего, что можно было бы назвать фактом. Юми отложила телефон. В её взгляде больше не было восторга фанатки, встретившей любимого персонажа. — Он снова тебе писал? Я немного помолчала. — Да. — Что именно? — Спрашивал, нашла ли я что-нибудь интересное. — Он знал, что ты смотришь страницу? — Похоже на то. — Аврора, это уже не смешно. — Я не смеюсь. — Он знает твой адрес, номер, маршрут до работы и то, когда ты заходишь в его профиль. — Не обязательно знает маршрут. Возможно, вчера мы действительно случайно оказались рядом. — Ты сама в это веришь? Я посмотрела на чашку. — Пока не решила. — Тебе нужно обратиться в полицию. — И что я скажу? Популярный косплеер снял город, а я несколько раз попала в кадр? Он не угрожал мне и не требовал встречи. — Он нашёл твой дом. — Букет я вернула. Других доставок не было. Я даже не позвонила в цветочный. Юми провела ладонью по розовым волосам и тихо выругалась. — Я чувствую себя виноватой. — Не начинай. — Это я потащила тебя на фестиваль. — Ты не могла знать, что произойдёт. — Я ещё и отправила тебе его страницу. — Её я открыла самостоятельно. — Но если бы не открыла… — Тогда сидела бы дома и придумывала объяснения ещё хуже. Она внимательно посмотрела на меня. — Ты боишься его? Вопрос оказался слишком прямым. — Не знаю. — Это не ответ. — Другого у меня нет. Когда он пишет, мне становится не по себе. Когда молчит — ещё хуже. Юми слегка нахмурилась. — Ты понимаешь, насколько пугающе это звучит? — Именно поэтому я никому не хотела рассказывать. — Я не осуждаю тебя. Просто пытаюсь понять. Она подвинулась ближе. — Он тебе нравится? — Нет. — Я спрашиваю не о том, считаешь ли ты его хорошим человеком. — Тогда сформулируй вопрос иначе. — Тебя к нему тянет? Я хотела ответить сразу, но замешкалась, и этого оказалось достаточно. Юми тихо выдохнула. — Вот чёрт. — Не делай выводов. — Я ничего не делаю. Просто вижу твоё лицо. — Моё лицо говорит, что я не спала несколько ночей. — И что тебе страшно. — Да. — Но ты всё равно продолжаешь искать. — Потому что не выношу неизвестность. — Только поэтому? Я посмотрела ей прямо в глаза. — Мне хотелось бы сказать, что да. Юми накрыла мою руку ладонью. — Тогда пообещай хотя бы одно: больше не оставайся с этим одна. Если он снова напишет, если пришлёт что-нибудь или появится возле дома, сразу звони мне. — Ты собираешься защитить меня кофейником? — Он чугунный. Я невольно улыбнулась. — Хорошо. Позвоню. — И включи передачу геопозиции. — Юми… — Даже не спорь. Впервые в жизни я прошу тебя сделать что-то разумное. — Это оскорбление? — Проявление любви. — В твоём исполнении разница почти незаметна. Она улыбнулась, но тревога из её глаз не исчезла. Домой я вернулась почти в половине двенадцатого. Дождь шёл весь вечер, и, несмотря на зонт, туфли промокли насквозь. Холод постепенно добрался до ступней, а влажная ткань брюк неприятно липла к коже. Обычно подобные мелочи раздражали меня, но сегодня я почти не обращала на них внимания. Мысли были заняты видеозаписями. Я машинально сняла обувь, оставила пиджак на спинке стула и бросила сумку на пол. Сил на привычные ритуалы порядка не осталось. Свет включать не стала. Кухню освещал сам город. Я достала ноутбук, поставила его на стол и некоторое время сидела перед закрытой крышкой. В чёрной поверхности отражалось усталое лицо. В конце концов я открыла компьютер и ввела в поисковой строке: «Сатору Годжо, косплеер, Токио». Результатов оказалось неожиданно много. Тематические сайты, подборки лучших косплееров, фанатские сообщества, старые форумы и бесконечные перепубликации его фотографий заполняли страницу. Интернет был переполнен изображениями этого человека. И при этом о нём самом не существовало почти никакой информации. Ни настоящего имени, ни агентства, ни биографии, ни истории о начале карьеры. Только безупречные фотографии, которые теперь казались мне немного неправильными. Первая статья называлась: «Десять косплееров, которые заставят вас поверить, что аниме существует». Он занимал пятое место. Текст состоял из нескольких абзацев: «Сатору Годжо — один из самых загадочных косплееров Токио. Несмотря на аудиторию, превышающую триста тысяч подписчиков, о нём практически ничего не известно. Он не даёт интервью, не рассказывает о личной жизни и не сотрудничает с крупными агентствами. Одни считают это частью тщательно выстроенного образа, другие уверены, что именно недосказанность делает его настолько притягательным». Я невольно усмехнулась. Люди любили загадки, особенно когда те хорошо выглядели на фотографиях. Статья не дала ни одного факта, которого я не знала. Я закрыла вкладку и перешла к старым обсуждениям. Одна из тем называлась: «Кто этот парень? Тайна косплеера Сатору Годжо». Автор писал, что следит за страницей больше месяца, однако ни разу не видел фотографии без повязки и не нашёл никого, знакомого с владельцем аккаунта в реальной жизни. Ответы почти не отличались друг от друга. Одни утверждали, что встречали его на фестивалях, но он всегда уходил до начала серьёзного разговора. Девушка рассказывала, как попыталась подойти к нему в Йойоги, а через несколько секунд потеряла в толпе, хотя он был выше большинства людей вокруг. Кто-то писал, что модельное агентство предлагало ему контракт, но получило короткий отказ. Несколько пользователей предполагали, что фотографии создаются искусственным интеллектом. Другие отвечали, что видели его собственными глазами. Один комментарий гласил: «Может быть, он скрывается от кого-то». Под ним находился ответ: «Или он вообще не человек». Сообщение собрало несколько смеющихся реакций, однако внятного объяснения никто не дал. Я открыла следующую тему: «Реальный Сатору Годжо — существует ли он вообще?» Автор уличного блога писал, что неоднократно видел беловолосого мужчину в разных районах города. Однажды попытался заговорить, но услышал лишь: «Не сегодня», после чего он ушёл. До появления аккаунта никаких упоминаний о нём не существовало. Среди ответов выделялось сообщение пользователя, который якобы нанял частного детектива. «Да, я понимаю, что это безумие, но мне было интересно. Детектив не нашёл его ни в одной официальной базе. Нет налоговых записей, недвижимости, аренды, водительского удостоверения или документов на это имя. Такое возможно, только если он пользуется чужой личностью или живёт полностью вне системы». Кто-то спросил, как в таком случае он снимает жильё и оплачивает расходы. Ответ состоял из двух слов: «Только наличные». Я перечитала обсуждение несколько раз. Интернет-форумы нельзя было считать надёжным источником. Любой пользователь мог выдумать детектива, официальные базы и загадочный результат расследования ради внимания. И всё же сообщение оставило неприятный след. Единственное «интервью», которое удалось найти, было опубликовано на небольшом сайте о поп-культуре. С самим им никто не разговаривал; вопросы задавали организатору фестиваля. «Мы не знаем о нём почти ничего. Он не общается с прессой и отказывается от выступлений. Однажды мы пригласили его на сцену, но он сказал: “Я не здесь для этого. Я здесь, чтобы смотреть”». Я перечитала последнюю фразу. Он приходил не выступать, не общаться и не собирать поклонников. Он приходил смотреть. Наблюдать. Я открыла ещё одну тему, созданную три месяца назад. Автор просил назвать настоящее имя, возраст или хотя бы место работы. Ответов было всего четыре. «Никто не знает». «Я пытался. Бесполезно». «Он не хочет, чтобы его находили. Уважайте это». Последний комментарий принадлежал аккаунту, созданному, судя по всему, специально для одной публикации: «Не пытайтесь искать этого человека». Никаких объяснений или продолжения. Я смотрела на строку, чувствуя, как холодное беспокойство разрастается в груди. Простое предупреждение действовало сильнее прямой угрозы. Создавалось впечатление, что автор знал что-то, о чём боялся говорить. — Какие идиоты, — пробормотала я. — Это обычный косплеер, который слишком хорошо умеет поддерживать образ. Слова прозвучали фальшиво даже для меня. Я закрыла браузер, но через несколько секунд снова открыла его. Меняла запросы, переходила по архивным ссылкам и проверяла фотографии через обратный поиск. Изучала страницы фестивалей, старые японские блоги и удалённые обсуждения, сохранившиеся в кэше. Результат оставался прежним. Ни школьных фотографий, ни университетских записей, ни родственников, друзей или коллег. Ни одного человека, который мог бы написать: «Мы учились вместе» или «Я знаю его настоящее имя». Любой человек оставлял следы. Старые аккаунты, случайные фотографии, упоминания знакомых, неловкие комментарии десятилетней давности. У него не было прошлого. Словно кто-то аккуратно стёр всё, что существовало до появления безупречного профиля. Я закрыла ноутбук и подошла к окну. Дождевые капли медленно стекали по стеклу, превращая огни Токио в размытые акварельные пятна. Город жил привычной жизнью, а я стояла в центре собственной квартиры с ощущением, что мир незаметно сместился на несколько градусов. «Не пытайтесь искать этого человека». Фраза засела в голове. Если искать его действительно не стоило, почему он сам появился в моей жизни? Почему подошёл на фестивале, прислал цветы и продолжал писать так, словно прекрасно понимал, что творится у меня в голове? Почему снимал мой маршрут? И почему с каждой новой находкой мне становилось всё сложнее верить, что происходящее является цепочкой случайностей? Я снова открыла ноутбук, вернулась к форуму и сделала несколько снимков экрана вместе с датами, именами пользователей и ответами. Не потому, что ожидала немедленно найти в них разгадку. Просто профессиональная привычка требовала сохранять любые данные, которые могли оказаться важными. Я создала отдельную папку и назвала её нейтрально: «Материалы». Слово «Сатору Годжо» на рабочем столе выглядело бы слишком личным. Перед тем как закрыть ноутбук, я ещё раз посмотрела на предупреждение. «Не пытайтесь искать этого человека». — Слишком поздно, — тихо произнесла я. От лица Сатору Годжо Я сидел на бетонном парапете, свесив ноги над краем, и медленно вращал в руках бумажный стакан с давно остывшим кофе. Ветер перебирал волосы, где-то внизу гудел ночной город, а мысли находились совсем не здесь. — Интересно. Голос Сугуру прозвучал рядом, однако я не повернул головы. — Что именно? — Ты уже минут десять улыбаешься в одну точку. Я слегка повёл плечом. — Не замечал. — Разумеется. Ты вообще редко замечаешь очевидное, когда дело касается тебя самого. Сугуру остановился рядом, опёрся спиной о металлическую конструкцию и посмотрел на огни внизу. За годы дружбы мы научились не заполнять каждую паузу словами. Иногда достаточно было просто находиться рядом, чтобы понять настроение другого. Сегодня Сугуру явно не собирался довольствоваться молчанием. — Это из-за фестиваля? — спросил он. Я сделал глоток холодного кофе и поморщился. — Возможно. — Значит, всё-таки она. Уголок моих губ невольно приподнялся. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Кто-то должен следить, чтобы ты окончательно не потерял связь с реальностью. — Забавно слышать это именно от тебя. — Не меняй тему. Я посмотрел на него. — Ты пришёл сюда допрашивать меня? — Я пришёл забрать документы, а потом увидел, как сильнейший человек современности сидит на крыше и улыбается телефону. Такое нельзя игнорировать. — Завидуешь? — Беспокоюсь за человечество. Я рассмеялся. — Уже собираешься поставить мне диагноз? — Пока собираю симптомы. Ты проверяешь телефон чаще обычного, несколько раз отменил дела без объяснений и впервые за долгое время добровольно пришёл на фестиваль. — Мне было скучно. — Конечно. Сугуру повернул голову и внимательно посмотрел на меня. — Она тебя узнала? — Нет. — Испугалась? Я задумался. Перед глазами снова появилось её лицо: нахмуренные брови, холодный взгляд и розовая газировка в руке. Она смотрела на меня не как на знаменитость или ожившего персонажа, а как на обычного раздражающего мужчину, который испортил ей дорогую блузку. — Скорее разозлилась. — Серьёзно? — Назвала меня мальчиком и предложила продать вместе с костюмом. Сугуру несколько секунд молчал, затем рассмеялся. — Хотел бы я это услышать. — В её исполнении звучало особенно унизительно. — И после этого ты, разумеется, решил оставить женщину в покое? Я посмотрел на него. Сугуру тихо вздохнул. — Даже спрашивать не стоило. Я достал телефон и открыл общий снимок с фестиваля. Толпа, фонарики, торговые палатки и десятки лиц. Аврора находилась почти у края кадра, немного в стороне от остальных. Фотографию давно можно было увеличить, однако мне нравилось каждый раз находить её взглядом заново. Будто впервые. Сугуру посмотрел на экран. — Симпатичная. — Дело не в этом. — Тогда в чём? Я убрал телефон. — Она не играет. — Объясни. — Почти все люди рядом со мной начинают изображать кого-то другого. Стараются понравиться, боятся сказать лишнее или показаться смешными. Даже те, кто меня ненавидит, всё равно думают, какое впечатление производят. — А она? — Она хотела, чтобы я исчез. — Поразительно романтичное начало. — Она ни разу не попыталась быть вежливой. — Звучит так, словно тебя впервые оскорбили. — Меня оскорбляют постоянно. Просто обычно люди делают это за спиной. Сугуру усмехнулся. — Сколько раз ты заходил на её страницу? — Ни разу. — Врёшь. — Почему ты так уверен? — Потому что сейчас ты улыбаешься точно так же, как в школе, когда собирался сделать что-нибудь запрещённое. — Это клевета. — Сатору. Я лениво пожал плечами. — Возможно, заходил пару раз. — Десять? — Немного больше. — Насколько немного? — Не считал. — Значит, много. Я снова посмотрел на город. — Она сейчас изучает мой профиль. — Откуда ты знаешь? — Написал ей. Сугуру медленно повернул голову. — Ты прислал женщине цветы домой, каким-то образом нашёл её номер, снимал маршрут, а теперь ещё сообщаешь, что знаешь, чем она занимается? — Когда ты перечисляешь всё вместе, это звучит хуже, чем было на самом деле. — Потому что на самом деле это выглядит ещё хуже? Я улыбнулся. — Она вернула цветы. — Удивительно. — Я выбрал красивые. — Проблема была не в цветах, а в том, что незнакомый мужчина выяснил её домашний адрес. — Мы уже были знакомы. — Вы разговаривали меньше десяти минут. — Очень содержательно разговаривали. Сугуру несколько секунд смотрел на меня, и веселье постепенно исчезло из его лица. — Ты понимаешь, что она действительно может тебя бояться? Я перестал вращать стакан. — Понимаю. — И тебя это устраивает? — Нет. — Тогда зачем продолжаешь? Ответ не был таким простым, каким казался. Я мог подойти к ней ещё на фестивале без игр, представиться и объяснить всё настолько, насколько это вообще было возможно. Мог не искать адрес, не отправлять цветы и не оставлять намёков. Но тогда Аврора закрыла бы дверь раньше, чем услышала хотя бы половину. Она доверяла только тому, что могла проверить самостоятельно. Любое прямое объяснение она разобрала бы на части, нашла противоречия и выбросила как плохой расчёт. — Она не поверит, если я просто расскажу, — произнёс я. — А так поверит? — Так начнёт задавать правильные вопросы. — Ты намеренно подталкиваешь её к поискам. — Я ничего не заставляю её делать. Сугуру выразительно посмотрел на меня. — Ты прекрасно знаешь, как люди реагируют на неизвестность. — Она могла закрыть страницу. — Но ты был уверен, что не закроет. Я не ответил. Он понял молчание правильно. — Это уже не похоже на обычное любопытство, Сатору. — Потому что мне интересно? — Потому что ты выстраиваешь вокруг неё целую игру и заранее знаешь, какие решения она примет. — Не все. — Достаточно, чтобы это было опасно. Я усмехнулся. — Для кого? — Для вас обоих. Ветер стал сильнее. Где-то внизу просигналила машина, и звук почти сразу растворился между зданиями. — Она считает, что изучает меня, — произнёс я после паузы. — А на самом деле? — Ищет объяснение тому, чего пока не может принять. — И ты позволишь ей продолжать? — Конечно. — Почему? Я посмотрел на огни города. — Потому что люди сильнее доверяют ответам, которые находят сами. Сугуру тихо хмыкнул. — Именно это я и называю игрой. — Пока она может остановиться в любой момент. — А ты позволишь? Я повернул к нему голову. — Что? — Если она решит, что не хочет иметь с тобой ничего общего, ты действительно исчезнешь? Вопрос прозвучал спокойно, но я услышал скрытый смысл. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы ответить. — Да. Сугуру продолжал смотреть на меня. — Ты слишком долго думал. — Я хотел дать точный ответ. — И дал? Я улыбнулся, но он не поддержал. — Она необычная, — сказал я. — Для тебя все необычные, пока не перестают развлекать. Улыбка исчезла. — Она не развлечение. — Тогда тем более будь осторожен. Несколько секунд мы молчали. Затем Сугуру спросил тише: — Только не говори, что всё снова закончится так же. — Не закончится. — Уверен? — Да. — Откуда такая уверенность? Я посмотрел на бесконечное море освещённых окон. Где-то среди них сейчас горел свет в её квартире. Вероятно, Аврора снова открыла ноутбук, изучала старые форумы и раздражалась из-за отсутствия фактов. Почему-то эта мысль казалась удивительно уютной. — Она слишком упрямая, — ответил я. — Или ты впервые за долгое время действительно заинтересовался человеком. Я ничего не сказал. Иногда молчание было честнее любых слов. Сугуру сунул руки в карманы и направился к выходу с крыши. — Только не натвори глупостей. — Поздно. Он остановился. — Уже? Я поднялся с парапета и выбросил стакан в ближайшую урну. — Пока нет. — Тогда почему ты так улыбаешься? Перед тем как последовать за ним, я ещё раз посмотрел на ночной город. — Потому что завтра она проснётся с мыслью обо мне. — Ты неисправим. — Разве может быть иначе? — А если она не станет о тебе думать? Я открыл тяжёлую дверь на лестницу. — Тогда придётся придумать что-нибудь интереснее. Сугуру покачал головой, но уголок его губ всё-таки дрогнул. — Иногда мне кажется, что ты совершенно не взрослеешь. — Только иногда? — Сегодня особенно. — Спасибо. — Это не комплимент. — Для меня — да. Дверь захлопнулась за нашими спинами, отрезав шум ветра. Внутри пахло влажным бетоном, металлом и пылью. Лампочки над лестничными пролётами горели через одну, оставляя между этажами длинные полосы полумрака. Мы начали спускаться. Несколько этажей прошли молча. — В колледж? — спросил я, перескакивая через две ступени. — Нет. — Тогда куда? — Домой. Я посмотрел на него с искренним удивлением. — Домой? На тебя не похоже. — Иногда даже мне хочется вернуться пораньше. — Неужели стареешь? — Не говори чепухи. Шоко обещала приготовить ужин. Я театрально остановился. — Вот оно что. Сугуру даже не обернулся. — Не начинай. — Я ещё ничего не сказал. — Именно поэтому предупреждаю заранее. Я догнал его через несколько ступеней. — Значит, семейный вечер? Свечи, вино, романтика? — Сатору. — Что? — Попробуй помолчать хотя бы минуту. — Не могу. Мне слишком интересно. Он покачал головой, однако уголок рта всё-таки приподнялся. — У Рэна сегодня домашнее задание по математике. — Тогда мои соболезнования тебе. — Почему сразу мне? — Потому что объяснять дроби придётся тебе. — Не придётся. — Шоко? — Шоко. Я рассмеялся. — Умный человек. Всегда знаешь, кому делегировать ответственность. — Зато мне достанется младшая. — Мэй снова решила, что она кошка? — Сегодня утром отказалась надевать обувь, потому что, цитирую: «кошки ходят босиком». Я рассмеялся уже в голос. — Сколько ей сейчас? Пять? — Почти шесть. — Прекрасный возраст. Логика железобетонная. — Не напоминай. Вчера они с Рэном решили приготовить нам завтрак. — И как? — Кухню пришлось отмывать два часа. — Звучит как настоящее семейное счастье. — Именно так оно и выглядит. — Не жалеешь? Сугуру даже не задумался. — Ни секунды. Ответ прозвучал спокойно и уверенно, без желания произвести впечатление. Он говорил о семье так, словно всё было предельно очевидно. Я посмотрел на него искоса. — Ты стал ужасно скучным. — Знаю. — Раньше ты мог просидеть со мной на крыше до рассвета. — Раньше у меня не было людей, которые ждут меня дома. Между нами повисла короткая тишина. Мы продолжали спускаться, а гул города постепенно становился громче. — Передавай Шоко привет. — Обязательно. — И скажи детям, что их любимый дядя скоро придёт. Сугуру остановился на площадке и наконец посмотрел на меня. — Только не приноси им очередную ерунду. — Почему сразу ерунду? — Потому что в прошлый раз ты подарил Рэну телескоп. — Отличный подарок. — После него ребёнок три ночи не спал, потому что решил найти инопланетян. — Нашёл? — Разумеется, нет. — Значит, телескоп был недостаточно мощным. Сугуру закатил глаза. — А Мэй ты подарил игрушечный рупор. — Она была счастлива. — Весь дом тоже. Особенно в шесть утра. Я довольно улыбнулся. — Видишь? Я умею делать людей счастливыми. — Только ты так думаешь. Мы одновременно рассмеялись. У выхода Сугуру хлопнул меня по плечу. — До завтра. — До завтра. Он вышел первым, а я задержался на несколько секунд, глядя ему вслед. Когда-то мы оба были уверены, что обычная жизнь существует для других людей. Теперь Сугуру торопился домой, где его ждали Шоко, детский смех, семейный ужин и очередной хаос на кухне. Я же стоял в пустом коридоре и думал о женщине, которая упрямо убеждала себя, что больше никогда не хочет меня видеть. Она действительно могла однажды попросить исчезнуть. И тогда мне пришлось бы решить, способен ли я впервые в жизни уважить чужое желание, если оно полностью противоречит моему собственному.