Построить дом

У могилы. Дождь застрял где-то посередине, неловко балансируя между сильным и слабым. Это не было моросью: капли падали с излишней для неё силой, слишком сильно обжигали лицо и глаза Дина, заставляя его щуриться, когда они попадали на ресницы, но и ливнем это назвать было нельзя. У большинства людей были зонты. Сэмми делил один с мамой — большой и чёрный, он нависал над ними, как и настроение Дина, — пока капли воды превращались в серебро на его поверхности и стекали друг за другом, гоняясь друг за другом по выпуклой ткани. Дина он не укрывал. Что, на самом деле, было даже хорошо: холод делал происходящее странно реальным и одновременно достаточно отстранённым, чтобы Дин не боялся, что умрёт от горя и окажется в земле рядом с безжизненным телом Джимми. Он думал о том, что Джимми думал о смерти; не мог вспомнить, чтобы тот когда-либо произносил утешительные слова о том, что каждого, кто уходит из этого мира, ждёт обетованная загробная жизнь, покой или отдых. Он так сильно помог Дину, когда умер Джон, — так как же Дин не мог вспомнить, во что верил Джимми в отношении смерти? Возможно, Джимми никогда ему этого не говорил. Дин позволял дождю заземлить свои мысли. Он гадал, как могло случиться, что четырнадцать лет близости — более чистой и искренней, чем любая другая, которую он когда-либо знал, видел, чувствовал или читал, — могли закончиться так внезапно. Он гадал, как позволил девяти годам вырасти и сгнить в пропасти между ним и младшим сыном Джимми Новака. Теперь между ними лежала целая вселенная, даже несмотря на то, что Кастиэль вернулся из своей новой жизни — той, что существовала на совершенно другом континенте, вдали от Дина. И в этом-то всё и дело: Кас был здесь, стоял всего в нескольких футах от Дина, но пробудет он здесь лишь семь дней. А после этого... ну, Дин понятия не имел. Они с Касом больше не разговаривали. Он осознал с тошнотворным чувством в желудке, что не обменялся с Кастиэлем ни единым словом почти десять лет. Ни единым словом. Он гадал, какими будут его первые слова Касу, если ему вообще выпадет шанс снова заговорить с этим мужчиной, если Кастиэль позволит ему это. Дин разрушил их дружбу. Как минимум, он был обязан извиниться за это. Он размышлял о том, как, должно быть, больно было Джимми видеть, как его сын и Дин так внезапно отдалились друг от друга. Это не было постепенным процессом; это было внезапным отрыванием плоти от плоти, сердца от сердца, души от души. Это была агония, оставившая Дина израненным, словно он потерял рассудок, словно он никогда не исцелится; он гадал, чувствовал ли Кас то же самое. Чувствует ли то же самое. Чувствовал ли что-нибудь вообще. Чувствует ли что-нибудь сейчас. Дин не винил бы его, если бы тот ничего не чувствовал. Раввин, один из старых друзей Бобби — Руфус Тёрнер, — читал молитву, пока гроб опускали на мерцающих белых тканях. Дин чувствовал, как его тело содрогается в порыве снова вырвать всё наружу и скрутиться в конвульсиях при одной лишь мысли о том, что это последний раз, когда он видит Джимми Новака. Ну, не совсем. Последний раз, когда он видел Джимми... Чёрт. Когда это было в последний раз? Он не мог вспомнить. Дин был прахом, хуже, чем прах: он не мог вспомнить последний разговор с одной из самых важных отцовских фигур в своей жизни, не мог припомнить, что было сказано, как это было сказано, при каких обстоятельствах произнесены эти слова — был ли Джимми счастлив, улыбался той самой улыбкой, похожей на солнце, которую его младший ребёнок унаследовал так совершенно; был ли он печален, по какой-либо причине, скучал ли по своим детям, возможно, скучал ли по Дину... Дыхание Дина прерывалось в груди так, как это бывает у ребёнка, который плакал часами и пытается сдержать слёзы. Дин чувствовал себя ребёнком. Гроб коснулся земли — последнего пристанища Джимми. Разве так бы он это назвал? Пристанище? Это звучало слишком претенциозно, слишком вычурно для скромного, мягкого Джимми Новака, который с нежной усмешкой реагировал на некоторые стихи, которые показывал ему Кастиэль, и говорил своему младшему сыну, что поэтам следует больше времени проводить на свежем воздухе. Дин почти рассмеялся при этом воспоминании, ему хотелось засмеяться, вспомнив, как Кас закатывал глаза на слова отца, комментируя его незрелость, в то время как Дин самодовольно ухмылялся этой сцене, а Джимми подмигивал ему, прежде чем Кастиэль утянул его из комнаты. Мысль о том, что руки Каса касались Дина — пусть даже так же невинно, как это бывало всегда, — заставляла душу Дина сжиматься внутри него, словно она забывала, как быть, как существовать в этом мире дальше. Дин очнулся от своих мыслей, когда Майкл, Габриэль, Чак, Амара и Кастиэль начали читать молитву Кадиш. Дин помнил стихотворение, которое Кас как-то показал ему, названное в честь этой молитвы, для этой молитвы. «Кадиш» Аллена Гинзберга. Страницы и страницы длинного, сбивчивого текста, переполненного эмоциями, застрявшими между отвращением, безнадёжностью и покоем. Кас показал ему его со слезящимися глазами, словно делился с Дином частью своей души — что, как теперь размышлял Дин, он, вероятно, и делал. Дин не был любителем поэзии. Им никогда не был. Она слишком сильно напоминала о крови и грубости человеческого сердца, настолько шершавая и окровавленная, но при этом приукрашенная так, чтобы сделать кровь красивой, и он никогда не мог этого вынести — эту наготу, эту уязвимость, — не потому, что не понимал её, а потому, что не хотел; не хотел испытывать такую боль. Литература заставляла его страдать так же, как он страдал сейчас, стоя рядом с последним пристанищем Джимми, напоминая о земле и прахе, к которым возвратятся все тела, и о безнадёжности, беспомощности жизни. Дин не любил, когда ему об этом напоминали, не хотел думать об этом — о потере, боли или сердечной ране. Теперь от этого не было спасения, не тогда, когда Дин стоял перед гробом Джимми, опущенным в землю, гробом, содержащим тело Джимми, теперь совершенно пустое, инертное. Тошнотворная мысль. Она сжимала и сердце, и желудок Дина. Так ли скорбят обычные люди? Чувствуя, что их вот-вот вырвет — вырвет от тяжести их утраты? Больше никаких дружелюбных улыбок и приветствий, пока Джимми возился в саду, больше никаких долгих разговоров у камина о жизни и планах Дина на будущее, когда Кастиэль сидел рядом, скрестив ноги, больше никаких больших семейных ужинов Винчестеров и Новаков, больше никаких комнат, заставленных книгами, и субботних послеобеденных прогулок. Больше никакого мака с сыром, когда Дин приходил в унынии, больше никаких томлёных рагу, больше никакого домашнего хлеба. Ничего. Дождь служил некоторым прикрытием для слёз Дина. Он мог лишь уловить голос Каса. Или то, что, как ему казалось, было голосом Каса, молящегося вместе со своими братьями. Он был ещё глубже и грубее, чем он помнил — или, скорее, чем был раньше, — он царапал горло мужчины, хотя, возможно, это из-за его горя? Нет, решил Дин: хриплый оттенок звучал слишком естественно, исходя из груди Каса так же, как и из его горла. Он всегда звучал естественно, размышлял Дин, — слишком естественно, чтобы быть просто результатом меланхолии. Песок и мёд, которые Дин слышал в том, как Кастиэль говорил со своими братьями и дядей, звучали слишком врождённо, слишком существенно для голоса Каса, слишком знакомо, хотя и более ярко выражено после долгих лет, проведённых в разговорах с темноволосым мужчиной каждый день, после долгих ночей, спящих в нескольких дюймах друг от друга, жаждущих прикосновений, сплетённых в ярких, глубоких, простых беседах. В любом случае, это было прекрасно, решил Дин, — голос Кастиэля. Эта шероховатость, тепло, почти хриплый шёпот речи Каса — каждое слово было окутано теплом, знакомым, сердечной болью и новизной. Дин представлял мир, в котором всё сложилось бы иначе, где жизнь не перетрахала их обоих, где Дин не напортачил бы, не сказал бы не то не вовремя, где Кас любил бы его, и Дин просыпался бы каждое утро под звук голоса Кастиэля. Грубый, хриплый, нежный. Сможет ли он когда-нибудь снова говорить с Дином с нежностью? После всего? И насколько более хриплым был бы голос Каса по утрам? Дин помнил по годам ночёвок в доме Каса, когда Кас спал в его доме, что Кастиэль Новак не был жаворонком. Он страстно ненавидел ранние часы, и его голос был хриплым, а волосы нечёсаными как минимум до десяти утра. Дин раньше смеялся над этим, сиял, когда Кастиэль говорил, и чистая нежность наполняла его лёгкие, вдыхая в него что-то, чего он никогда не чувствовал раньше и не чувствовал с тех пор. Он про себя декламировал строки стихотворения, которое Кас когда-то показал ему. Он никогда не забывал их. Никогда не забудет. Как и всё остальное, что они с Касом делили вместе, он не мог этого забыть. «И твоя память в моей голове спустя три года». «Аминь», — хором произнесла вся община. Дин задрожал и вспомнил, что должен был сказать «аминь» вместе с ними, только когда было уже слишком поздно. «И читай вслух последние триумфальные строфы Адонаиса — плакал, осознавая, как мы страдаем», — стихотворение звучало в голове Дина голосом Каса; всегда голосом Каса; вырывало воздух из его лёгких и оставляло его раздавленным, как мокрая земля под ногами. Дин помнил, как Кас читал ему каждую строку много лет назад: его голос был отстранённым, глаза стеклянными. Дин тогда смотрел на него, Кас был всего лишь мальчиком, тогда — Дин был всего лишь мальчиком, — он смотрел на Кастиэля с приоткрытым ртом, потерявшись в пучине слёз в его глазах, наблюдая, как дрожащие розовые губы произносят каждую строку, сжимая кулаки по бокам от того, как сильно он любил этого темноволосого мальчика. Болел от любви. Всегда болел. Сожаление и горе. Это были два чувства, кружившиеся, главенствующие среди всех остальных, где-то между лёгкими и кишечником Дина. Ему казалось, что он тонет; за девять лет ощущения, что тьма поглотила его целиком, он чувствовал, что теперь тонет в её угольно-чёрных водах. Надежды не было. «И как Смерть — это то лекарство, о котором мечтают все певцы». Дин снова срывался, плача, к счастью, беззвучно, пока его мать обнимала его за плечи, и его тело дрожало под её тёплыми ладонями. Дин гадал, читает ли Кас кому-нибудь ещё стихи сейчас — нашёл ли он нового Дина, нового Дина, с которым можно разделить свою душу и который разделит свою душу в ответ, и не будет тяготиться голубоглазым мужчиной за это, за то, как легко он это делает. «Аминь», — снова произнесла община, и на этот раз Дин лишь с трудом сумел произнести это тоже. Майкл первым начал набрасывать землю на глянцевый чёрный гроб. Три лопаты. Затем Чак. Они использовали тыльную сторону лопаты, и весь процесс выглядел неловко и явно трудно, и Дин не понимал, что происходит, почему они это делают, лишь неуклюже вытирал глаза: его лицо было влажным от часов дождя и слёз, когда Габриэль взял лопату и трижды насыпал землю на гроб. Тело Дина дрожало, голова была тяжёлой. Гроб Джимми — неподвижный, больше не одушевлённый, ни искры жизни не осталось в его теле. Ничего. Ни пламени. Ни улыбок. Ни неловкости. Дина снова затошнило. Теперь Кастиэль. Его выражение лица, нечитаемое, как это часто бывало все те годы назад, сейчас лишь слегка дрожало. Его тёмные брови были нахмурены, яркие глаза казались каким-то образом потускневшими, словно они были светом, мерцающим вдалеке в дождливую, облачную ночь — возможно, как маяк над туманными водами. Дин начал дрожать, хотя не мог сказать, от горя это или от холода. Мэри слегка коснулась плеча Дина, выводя его из оцепенения. — Хочешь тоже насыпать земли? Её голос был тихим — каким-то образом одновременно уважительным ко всем окружающим и достаточно мягким по отношению к Дину, чтобы не заставить его отшатнуться и снова зарыдать. Он пожал плечами, покачав головой. — Имею ли я право здесь быть? Я имею в виду... — Ты знал его двадцать три года. — Я знаю, — губа Дина искривилась, новые слёзы затуманили зрение. — Но я... — Что ж, я собираюсь это сделать, — Мэри шагнула вперёд. Сэм последовал за ней. Дин обнаружил, что у него не так уж много выбора, кроме как присоединиться к очереди, и он был довольно рад этому, когда наконец набросил землю на гроб, его руки дрожали. Глухой стук почвы о чёрный, как смоль, гроб Джимми придавал всему странное ощущение окончательности. Джимми хотел бы, чтобы Дин сделал это. Джимми, который редко говорил о любви словами, чаще показывал её действиями, хотел бы, чтобы Дин сделал это. С ним он был постоянно тёплым, нежным и гостеприимным, и Дин теперь едва ли считал себя достойным всего этого... Чёрт возьми. Он снова плакал. Они выстроились в две линии на дорожке, ведущей из кладбища, глядя внутрь. Чак, Амара, Майкл, Габриэль и Кастиэль прошли между ними, и прозвучали ещё слова, которых Дин не понимал, обращённые к скорбящим, проходящим мимо, слова на иврите — языке, который Дин теперь желал больше всего на свете, чтобы он удосужился выучить, ради Каса, всегда ради Каса, и в честь Джимми, — но некоторые говорили: «Да утешит тебя Бог», что Дин, по крайней мере, понимал, и повторял, бормоча эти слова, когда Габриэль и остальные проходили мимо него. Он избегал зрительного контакта, его взгляд на мгновение взметнулся вверх, чтобы встретиться с поразительной лазурной синевой, прежде чем ему пришлось так же быстро отвести его, как он его и бросил. Глаза Каса смотрели на него с такой холодной, отстранённой безучастностью, что это заставляло сердце Дина разбиваться снова и снова. Словно Дин не должен был здесь быть, словно у Дина не было права здесь находиться, словно он вторгался во что-то интимное и личное в жизни Кастиэля, в жизнь, в которой тот больше не хотел иметь ничего общего с Дином, — и внезапно Дин Винчестер снова почувствовал себя ублюдком. Он и был ублюдком. Стихотворение, которое Кас когда-то читал ему, всё ещё эхом отдавалось в его черепе. Всё болело, небо, казалось, пульсировало от того, как всё болело, Дин не мог перестать видеть взгляд в глазах Джимми в тот день, когда тот сказал Дину, что Кас уехал, уехал навсегда, исчез, на другом континенте, через зияющий океан — океан, который, как теперь чувствовал Дин, он мог бы сравнить со своим горем. «Твоими глазами», — именно здесь, в стихотворении, когда Кас читал его все те годы назад, Дин потянулся к руке Каса. Это было едва ли не в первый раз, когда они держались за руки; они делали это в детстве постоянно, и Кастиэль использовал физический контакт, чтобы утешить Дина почти каждый раз, когда несчастье грозило поглотить его, — а случалось это часто. Но когда Дин взял руку Каса в этот раз, что-то почувствовалось иначе. По-новому. Настолько интимно, что это было почти до боли. Пылающе чисто. Голубые глаза встретились с зелёными, души, скользнувшие в поле зрения, возможно, впервые с тех пор, как они достигли подросткового возраста, и подростковая неловкость задушила их отношения, даже если это было незаметно. С приоткрытым ртом Дин не хотел ничего больше, чем осыпать поцелуями всё тело Кастиэля. Он не сделал этого. Он гадал теперь, как бы Кас отреагировал, если бы у Дина действительно хватило смелости поцеловать его, что бы сказал Кастиэль, оттолкнул бы он Дина или притянул к себе, не закончилось бы всё тем, что он переехал в Англию... Дыхание Дина вырывалось прерывистыми, неловкими толчками. Он был в полном беспорядке — разрушен, уничтожен, сломлен. Жизнь сломала его: Джимми ушёл, Сэмми, похоже, снова на наркотиках, его отец давно мёртв, его мама разочарована в нём, а Кас... Ну, Кас ненавидит его. И Дин не мог его в этом винить. Любовь всей жизни Дина, которая совершила ошибку, решив остаться в мире Дина на четырнадцать лет, — ни один год из которых он никогда не вернёт, о которой он будет жалеть, пока не ляжет в землю со своим отцом, — который смотрел на Дина и видел его таким, какой он есть, и каким-то образом всё ещё... Ну, хватит об этом. «Твоими глазами». Девять лет назад Дин всё испортил. Как он всегда делает, как он всегда будет делать. У него было что-то хорошее, идеальное и чистое, и он всё испортил — сказав не то, сделав не то, будучи не тем. «Твоей Смертью, полной Цветов». Дождь прекратился. Слёзы Дина тоже.