Построить дом

— Так что мы можем зайти к ним в любое время до одиннадцати, — сказала Мэри, вынимая из духовки противень с печеньем. Дин уставился на него, вспоминая тот самый первый день, когда он встретил Кастиэля: как он нёс печенье через дорогу к большому белому дому, едва удерживая его в объятиях, и как в тот же день он решил, что Кастиэль Новак станет его лучшим и самым близким другом навсегда. Он оказался прав насчёт лучшего друга. Но не насчёт «навсегда». — Одиннадцать? — переспросил Сэм. — Ночью? — Да, ночью, Сэмми, хотя я не планирую задерживаться так надолго. Не знаю, как вы двое. Дин безнадёжно рухнул на стул. — Это полная хрень, — пробормотал он, кривя губу. Он посмотрел в окно справа и злобно уставился на деревья снаружи, переливающиеся всеми оттенками осени, какие только мог вообразить: рыжевато-коричневым, золотым, янтарным, цветами специй и ржавчины, глины, коры и сидра. — Что именно? — спросила Мэри, нахмурив брови в обеспокоенной гримасе, глядя на сына. Челюсть Дина сжалась, он снова отвёл взгляд, ковыряя шов на подушке стула. — Это... — Он вздохнул с раздражением и горечью. Его слова разбивались о его губы, словно волны, звуча устало и безнадёжно. Печаль теперь просочилась в его кости, она ощущалась как часть его существа, такая же естественная и врождённая, как его собственная кровь. Она затопляла его клетки, наполняя их, подавляя их, дыша ими. — Не знаю, всё это, — он раздражённо махнул руками, прекрасно осознавая, насколько по-детски это должно выглядеть со стороны. — Например, зачем все эти молитвы на его похоронах? Зачем сидеть шиву? — Джимми был иудеем, — нахмурилась Мэри, почти сверля сына взглядом. — Ты это знаешь. И Габриэль, Майкл, Чак, Кастиэль — я полагаю, они все тоже. — Но в этом-то всё и дело, не так ли? — вздохнул Дин, совершенно унылый. — У тебя никогда не было проблем с верой Джимми раньше. — Нет, но Джимми раньше не был мёртв. — К чему ты клонишь? Глаза Дина жгло. — Джимми мёртв, его нет! А все ведут себя так, словно это... словно это нормально, а это не так, — Дин яростно тёр глаза сжатыми кулаками. — И нет никакого бога, который бы за нами присматривал, почему он должен быть?.. А они всё равно молятся... — Никто не ведёт себя так, словно это нормально... Такое ощущение, что ты вообще ничего не знаешь об иудаизме. Что, кстати, нелепо — ты проводил каждую минуту с Кастиэлем, ты должен был узнать что-то о том, во что он верит. И если ты продолжишь в том же духе, ты вообще не пойдёшь к Новакам вместе со мной и Сэмом. Я тебе этого не позволю. — Мне всё равно, — Дин отвёл взгляд. Ему хотелось подтянуть колени к подбородку и свернуться калачиком, как ребёнок, но это движение слишком сильно напоминало ему о том, что раньше делал Кас, и новые слёзы подступили к его глазам. — Мне всё равно, — повторил он. — Мне наплевать. Он был сбит с толку и подавлен горем: сначала он потерял Каса, теперь он потерял Джимми, а теперь Кас вернулся и вёл себя так, словно Дина не существует. Честно говоря, Дин даже не мог ставить ему это в вину. — Тогда ты эгоист, — нахмурилась Мэри. — Я знаю, что тебе больно, но больно и всем друзьям Джимми, и всей его семье. И Касу тоже. И это время для него, а не для тебя — шива предназначена для семьи умершего, а значит, для Каса. Ты должен хотеть быть рядом с ним. Независимо от того, что ты думаешь о боге и существует он или нет. Кастиэль — твой лучший друг... — Нет, не мой, — Дин поник. — Я не видел его девять лет. Он не мой лучший друг. Мэри на мгновение уставилась на Дина. Сэм смотрел вниз, неловко глядя в пол, а его длинные мягкие волосы падали на глаза. — Он просто переехал в Англию. Ты ведёшь себя так, словно он совершил против тебя какое-то преступление. Почему ты перестал с ним разговаривать? Дин встал, взяв печенье, которое Мэри сложила на тарелку. — Это просто... Сложно. Я не знаю. — Он врал как дышал, и Мэри это поняла, судя по её выражению лица. Чёрт. Он никогда не был хорошим актёром. — Ты же сама только что сказала, не так ли? Он переехал в Англию... — Вы раньше всё делали вместе, — тихо констатировал Сэмми. Дин повернулся, чтобы злобно сверлить его взглядом, ненавидя то, как Сэм отшатнулся от жёсткого удара его взгляда. Внутри Дина вспыхнула обида, прежде чем он успел остановить свои слова, — и он ненавидел ту часть себя, которая не хотела их останавливать, которая хотела заставить брата почувствовать ту же боль, что испытывал сам Дин. — Да, спасибо, что поделился этим, Сэмми, — закатил глаза Дин. — Чертовски полезный вклад. Мы раньше всё делали вместе. А теперь не делаем. Это почти как, не знаю... люди идут дальше? — Он саркастически прищурился, глядя на брата, который опустил взгляд. Ему следовало остановиться на этом; то, что он только что сказал, было достаточно злым, сухим и бездумным, а Сэм снова сделал это раненое щенячье лицо, то самое, из-за которого Дин раньше превращался в большого, злого, гиперопекающего брата, готового покалечить любого, кто обидел его младшего брата; но на этот раз именно Дин причинил боль Сэмми. И поскольку ущерб уже был нанесён, а Дин был зол, ожесточён, и горе накатывало на него волнами, мешая дышать и мыслить, он продолжил. — Или, когда я говорю, что «люди» идут дальше, возможно, я имею в виду большинство людей. Большинство людей идут дальше, но ты бы ничего об этом не знал, не так ли, Сэмми? Потому что, судя по всему, ты не из большинства, да? Ты не идёшь дальше, ты просто колешься, пока не потеряешь всех друзей, и время от времени получаешь передозировку, а затем отказываешься от консультаций и реабилитации, ты плачешь, бросаешь юридический факультет и... Сэм бросился на Дина, целя ударом ему в лицо, который пришёлся прямо в челюсть. Дин сильно прикусил нижнюю губу от удара, почувствовав горький привкус крови. Тарелка с печеньем выскользнула из его рук и с грохотом упала на кухонный пол, разлетаясь на осколки фарфора, а печенье было уничтожено. Мэри закричала, багровея от ярости, и стащила Сэма с Дина, прежде чем тот успел поставить ему синяк под глазом или сломать нос. И тогда, так же быстро, как вспыхнул гнев внутри Дина, он рассеялся. И он почувствовал себя ужасно. Он не смотрел на Сэмми, отказывался видеть ту боль, которую причинил, и лишь уставился в пол, отвернув голову даже от разбитой тарелки и раздавленного печенья. — Господи! Вы оба! — воскликнула Мэри. Она выглядела раненой, разъярённой и разочарованной, что, вероятно, было худшим сочетанием, которое Дин мог себе представить, по крайней мере, на лице его матери. — Дин, ты идёшь к Новакам. Никаких торгов. Ты должен это Кастиэлю, должен Габриэлю, и ты определённо должен это Джимми. Сэм, ты идёшь со мной, мы идём туда прямо сейчас. — Она потянула Сэма за локоть, вытаскивая его из комнаты. Высокий и неуклюжий, он последовал за ней. — Дин, ты испечёшь ещё печенья. И оно должно быть чертовски идеальным. — Она взяла корзину с фруктами, которую оставила наготове в прихожей, и открыла входную дверь, оставив Дина наедине с его уродливыми мыслями и нарастающим чувством самоуничижения. Оно жгло его внутренности, грудь и особенно сердце. Ну и к чёрту. Дин снова всё испортил. Он принялся за приготовление печенья. Он делал его с мускатным орехом, как он знал, нравится Касу. Или нравилось раньше. Чёрт, что нравится Касу теперь? Девять лет могут многое изменить, и вкусы легко меняются. Может быть, Касу будет противно всё, что Дин для него сделает, просто потому, что это сделал Дин. Он нервно покусывал губу и смотрел вниз на свои ингредиенты. Да к чёрту. Он добавит мускатный орех. Он отчаянно надеялся, что Кас не изменился так сильно. Полтора часа спустя из духовки были вынуты две партии печенья. Казалось, Дин готовил от стресса или от горя. Он оставил еду остывать на новой тарелке — он уже подмёл осколки старой и понял, что это была одна из любимых тарелок его мамы, та самая, на которой она всегда оставляла печенье и брауни, чтобы он и Сэм делили их в детстве, и новая волна вины скрутила его изнутри. Однако это заставило его задуматься. Кас когда-то обожал брауни. Обожал их такими насыщенными, шоколадными и тягучими, что их почти нужно было есть через трубочку, любил сидеть где-нибудь в тепле и съедать целую чёртову партию с Дином, пока они обсуждали жизнь, школу и... Возможно, Дин только сейчас начинал осознавать, насколько потерянным он был, когда уехал Кас, и как много он потерял. Ему было чертовски больно, конечно — больно так, как не было больно даже после смерти отца, и что-то внутри него сломалось так основательно, что было ясно: это никогда не починить, но... Даже тогда он не чувствовал этой бушующей внутри него дикой пустоты; даже тогда у него были брат и мама, и он знал, чего хочет, у него было направление, в котором нужно было идти, и причина идти туда. Теперь у него не было ничего. Он гадал, стоит ли ему испечь и брауни тоже, но он и так тянул достаточно долго, потратив почти два часа на раздумья о том, что испечь и стоит ли ему прямо сейчас сбежать из страха, — и его мама будет в ярости, если он задержится ещё дольше. Может быть, он мог бы принести брауни для Каса завтра, но, погодите, чёрт, они с Касом больше не друзья, и появляться в доме Каса сейчас кажется достаточно грубым, но два дня подряд? Дин был бы полным придурком. Он чувствовал себя незваным и нежеланным и знал, что это всё его вина. Боже, если бы он просто поступил иначе. Он рассеянно размазывал просыпанную муку по бледной деревянной поверхности стола подушечкой пальца, погрузившись в раздумья. Но возникал вопрос. Поступил бы он иначе? Правда? Возможно, ситуация, в которой он оказался, была просто дерьмовой, и это была не его вина, какой бы странной и чуждой ни казалась эта мысль... Но, может быть, Дин сделал всё правильно, сказал всё правильно, и у него просто не было шанса на «счастливый конец» с Касом. Может быть, в другом мире он был. Но не в этом. Он провёл руками по лицу и издал опустошённый, дрожащий вздох. Он скучал по Касу. Кас был прямо через дорогу, и он скучал по нему так, как, должно быть, луна скучает по солнцу: часть его была разрушена, утрачена, безвозвратно. Он взял печенье. Две тарелки, он испёк гораздо больше, чем кто-либо счёл бы нормальным или даже приемлемым, но он не знал, что делать, а когда он не знал, что делать, он просто начинал творить неловкую, странную хрень. Как эта, по-видимому. Открыв кухонную дверь ногой, держа в обеих руках по тарелке, он поймал своё отражение в зеркале, висевшем в прихожей. Ему навстречу смотрели красные, опухшие глаза, впавшие в лицо, каким-то образом казавшиеся более мёртвыми, чем, должно быть, выглядели глаза Джимми прямо сейчас. Эта мысль заставила Дина подавиться тошнотой. Он поставил тарелки на лестницу и попытался привести себя в порядок, не признаваясь себе, почему он хотел выглядеть хотя бы приемлемо, входя в дом Новаков. Но к чёрту, это шива, а не клуб или бар. Дин не обязан выглядеть красиво. Даже для Кастиэля. И это эгоистично, паршиво и отвратительно с его стороны — даже хотеть выглядеть хорошо для другого мужчины именно сегодня, в такой день. Сначала он открыл входную дверь, чтобы облегчить себе задачу, затем взял печенье, едва сумев захлопнуть её ногой после выхода. Прошло около двух часов с тех пор, как ушли Сэмми и его мама, с тех пор, как он бросил эти ранящие, жестокие слова в адрес брата, и Дину становилось от этого только хуже. Он был паршивым человеком. Всё было так просто. Он беспокоился о растущей дистанции между ним и его братом, которая каким-то образом душила, застаивалась и с каждым днём превращалась в зияющую пропасть, которая наверняка разрушит самую близкую дружбу, бывшую у него в жизни, если не считать той, что когда-то была у него с Касом. Он не мог потерять их обоих. Он не мог открыть дверь сам; его руки были слишком заняты, да и в любом случае было бы странно просто так войти, даже если именно это он и должен был сделать. Он неловко постучал боковой частью головы, следя за тем, чтобы не уронить ни одну из тарелок. Дверь открыла одна из двоюродных сестёр Кастиэля. — Э-э... привет, Анна... — Здравствуйте, — кивнула она Дину, и что-то в её глазах подсказывало ему, что она знает хотя бы немного о том, что произошло между Дином и Касом, когда им было восемнадцать, перед отъездом Каса в Англию. — Ты же знаешь, что можешь войти сам, верно? Это своего рода правило здесь... Казалось, даже она не знала, что сказать Дину. Ему было страшно даже подумать, каким будет Кас. — Я... я подумал, что у меня слишком заняты руки... Она бросила взгляд на печенье. В её пронзительных глазах вспыхнуло что-то вроде меланхоличного тепла. Она отступила и придержала для Дина дверь. — Твоя мама и брат уже здесь целую вечность, — заметила она, когда Дин вошёл внутрь. Он совершенно не представлял, что сказать или сделать, и не в первый раз в жизни захотел сбежать от всего этого. — Почему ты пришёл только сейчас? — Я, э-э... мне пришлось переделать печенье, — нервно облизнул губы Дин. Он оглядел дом, в который не входил с... ну, к чёрту. Об этом лучше не думать. Все зеркала были завешаны, и он чувствовал запах горящих свечей. Это напоминало ему о Джимми. Всё напоминало ему о Джимми. Дин гадал, знал ли Джимми о Дине и Касе. Гадал, что Кас ему рассказал. Он, должно быть, всё понял: Джимми был умён, эмпатичен, понимал людей и мог читать их как открытую книгу... И вот теперь Дин снова был на грани слёз. Чёрт. — Я уронил первую партию, — выдавил он из себя. Выражение лица Анны смягчилось. — Отнеси их на кухню, — она развернулась и повела Дина через дом. Вряд ли он чувствовал себя неуверенно в пути; несмотря ни на что, он всё ещё знал это место как свои пять пальцев, всё ещё знал, где Джимми хранил красивый фарфор, куда любил класть ложки в посудомойке, где лежали ножи для стейков, чёрт возьми. Дин знал и помнил всё это. Он последовал за ней. Кухня была заполнена всевозможной едой, часть которой была накрыта, часть — нет. Он слышал, как люди разговаривали в гостиной и столовой, но, к счастью, кухня была пуста. Маленькими шагами, думал Дин: он может постепенно подготовиться к встрече с Новаками. Разговор с Анной сейчас был тревожным, но не настолько, чтобы вогнать его в панику. С этим он мог справиться. Она забрала у него тарелки и поставила их на стол. — Они хорошо пахнут, — заметила она, вежливо улыбнувшись, и Дин ответил ей той же монетой, хотя был уверен, что его улыбка была куда более болезненной. — Касси всегда рассказывал о том, какой ты отличный повар. Взгляд Дина резко опустился, обжигаясь. — Это... это мило с его стороны... Он услышал, как Анна тихо вздохнула, и поднял взгляд, ожидая, что она начнёт отчитывать его за то, что он был таким идиотом много лет назад. Но она этого не сделала — вероятно, напомнил себе Дин, потому что она не знала, что произошло много лет назад, или даже не знала, что что-то произошло, каким бы смутным ни было это понимание. Она смотрела на него с холодным, грустным выражением лица. — Как ты, Дин? — спросила она. Эти слова были неожиданными, как и нежность в её голосе, как и то, как её нижняя губа выпячивалась вперёд, как у ребёнка, пытающегося сдержать слёзы. — Я... — Дин попытался проглотить слёзы и выдавить ложь вместо какой-либо болезненной правды, но ложь не приходила. На самом деле, не приходило ничего — ни правда, ни что-либо ещё. — Я... — Он подавился ответом. — Я не знаю, — признался он. Он сжал кулаки и яростно потёр ими глаза. — Я не знаю. Анна смотрела на него так, что ему становилось не по себе, словно его одновременно и изучали, и жалели. Он отшатнулся от этого взгляда. — Может, мне стоит уйти... — решил он. Да, уход звучал хорошо. Трусость, но лучше, чем всё это чёртово безумие. Повернувшись, он увидел фигуру в дверном проёме, от которой его сердце подскочило к горлу, задрожав. Дин ничего не сказал, мог лишь таращиться и глазеть как абсолютный идиот, в то время как фигура смотрела на него в ответ стальными глазами, которые когда-то казались Дину раем, теперь сверлящими его душу. — Дин принёс печенье, — сказала Анна, по-видимому, чувствуя, что ни Дин, ни Кастиэль не в состоянии говорить, или, может быть, дело просто в том, что Кас не хочет говорить; не с Дином, не после всего. Она с готовностью подняла одну из тарелок, и взгляд Кастиэля метнулся к ней, оторвавшись от тела Дина. Когда он снова скользнул по Дину, огонь в них изменился, исчез и сменился угрозой воды. — Я думал, ты не придёшь... Его голос... чёрт... его голос. Он был точно таким же, как и раньше: хриплый, отрывистый, неловкий, тёплый, только ещё более хриплым и глубоким, чем когда-то, словно в нём перекатывался гравий, более неудобным, трогательным и прекрасным, думал Дин, чёрт возьми, он прекрасен... достаточно тёплым, чтобы растопить замёрзшее сердце Дина, и теперь ему казалось, что он тонет. Голос Кастиэля скользил по всей коже Дина, по его внутренностям и по коже головы, очерчивая кончиками пальцев и ногтями его предплечья и волоски у основания шеи. Боже. Кас. Снова стоял на кухне большого белого дома. С Дином. Спустя столько лет. — Я... Как и подобает идиоту, Дин, казалось, не мог подобрать слов, чтобы ответить Кастиэлю. Он почти забыл, что именно только что сказал другой мужчина, лишь снова и снова заикался, произнося одни и те же гласные звуки, пока наконец не сумел ответить бесполезным, хотя и неоспоримо знакомым: — Привет, Кас. После девяти лет то, что Дин мог лишь пробормотать это, было, честно говоря, чертовски унизительно. Казалось, Кастиэль нашёл это скорее раздражающим, чем что-либо ещё; он бросил на Дина усталый, недовольный взгляд и повернулся, чтобы заговорить с Анной. — Можно мне чего-нибудь выпить? — Конечно, — нахмурилась Анна, с тревогой переводя взгляд с Дина на Кастиэля. — Что тебе принести? — Виски? — пошутил Кастиэль. Его выражение лица не соответствовало юмору его слов, но определённо отражало их скрытую, едва замаскированную безнадёжность. Игнорировать Дина. Вот что он делал. О. Дин не мог решить, было ли это лучше или хуже, чем если бы Кас относился к нему с презрением. По крайней мере, презрение означало бы признание Дина, но, с другой стороны, после четырнадцати лет, когда они открывали друг другу душу, иметь дело с его злобой могло оказаться слишком тяжёлым испытанием для хрупкого сердца Дина, особенно сегодня, в такой день. — Воды, спасибо, — Кастиэль изменил свою шутку на серьёзную просьбу, по-прежнему отказываясь замечать Дина больше, чем он уже это сделал. Что, учитывая тот факт, что когда-то Дин знал все страхи и сердечные раны Каса, а Кас знал все самые безумные мечты и надежды Дина, равнялось полному игнорированию. Теперь он вёл себя так, словно Дин был ему даже не знакомым. — Или... чай? — Без проблем, — Анна одарила его небольшой улыбкой. — Зелёный? С мятой? — Зелёный, — ответил Кастиэль. Затем он шмыгнул носом, опустив взгляд. Дин сглотнул, проведя рукой по волосам. Ему следовало уйти. Уже собираясь уйти, он замер, когда Кастиэль поднял на него взгляд. — Так что я думал, ты не придёшь, — повторил он. Дин осознал, что его руки дрожат. Он сжал их в кулаки и сунул в карманы, чувствуя неловкость. Те же голубые глаза. Они вообще не изменились. Потрясающие, как молния над морем, или, скорее, как если бы ты находился под водой и видел бушующую над её поверхностью бурю, молнии, вспыхивающие в водах над головой. Те же розовые губы, сжатые, возмущённые. Более тяжёлые брови, каким-то образом одновременно нахмуренные и скошенные, словно он одновременно обеспокоен и озадачен. Тот же наклон головы: десять градусов, затем двадцать, затем тридцать в сторону, когда он смотрит на Дина с выражением, которое, как уверен Дин, Кастиэль намеренно делает нейтральным. Те же растрёпанные тёмные волосы, взъерошенные именно так, что пальцы Дина зудят от искушения протянуть руку и нежно провести ими по иссиня-чёрным прядям. Морщины на его лице были другими. Более отчётливыми. Морщины беспокойства, гусиные лапки, складки между бровей. Это имело смысл: Кас много хмурился, много улыбался, много поднимал брови, когда был с Дином. Всегда так делал. Его глаза каким-то образом всегда умудрялись быть более выразительными, чем его лицо, танцуя с белым огнём, но он так же щурился, сверлил взглядом, хмурился и смеялся, когда они с Дином были почти как родня, и весь мир казался светлее. Он стал больше похож на Джимми, чем когда-либо; самое заметное отличие, которое мог отметить Дин, — это мешки под глазами Каса, образующие отчётливые, тяжёлые круги. Являются ли они постоянным атрибутом? Дин помнил, как, особенно в их последний совместный год, эти тёмные круги украшали лицо Каса чаще, чем нет, — он много работал, мало спал. Это окупилось. И Кас повзрослел хорошо, повзрослел великолепно — лёгкая щетина на его челюсти лишь делала мужчину ещё более увлекательным, красивым в каком-то нетрадиционном, неземном смысле; если бы Дин увидел Каса в баре сейчас, не зная его, не имея с ним никакой общей истории, он бы не колебался, подойдя к этому мужчине с самой расслабленной, самой кривой, самой обаятельной улыбкой, попросив выпить и номер, и практически сгорая от желания провести с ним ночь. Он лишь с трудом вспомнил, что должен ответить Кастиэлю. — Я... э-э... мне пришлось переделать печенье, — бесполезно объяснил он. — Я уронил первую партию. Взгляд Кастиэля скользнул к тарелкам на столе. В них что-то мелькнуло. — Я бы не пропустил это ни за что на свете, — сказал Дин, и наконец, казалось, он сказал правильную вещь. После девяти лет. Девяти лет, которым предшествовал один момент, когда Дин сказал не то, когда Дин всё испортил, как он портил всё остальное, он наконец-то сказал правильную вещь. Взгляд Кастиэля снова метнулся к нему. Его поразительная синева затуманилась. — Ты, э-э... ты принёс печенье в тот день, когда мы впервые встретились. Дин открыл рот, чтобы выдохнуть, но почему-то ничего не вышло. Кас помнит? — Ты помнишь это? — спросил Кастиэль. Дин лишь с трудом сумел кивнуть, его глаза жгло. — Да, — подтвердил он. — Конечно. Если бы Дин не знал лучше, он бы подумал, что выражение лица Кастиэля, со всеми его влажными глазами, готово было дрогнуть и сложиться в улыбку. — Ты... это тот же рецепт? С мускатным орехом? Дин яростно моргнул, прогоняя слёзы, кивая прерывистыми движениями в подтверждение. — Да... — Он не мог поверить, что Кас это помнит. — Да, это он. Кас плотно сжал губы и кивнул. — Мне всегда нравился именно этот, — коротко сказал он. Слёзы снова подступили к глазам Дина. — Да, — сказал он. — Я знаю. Анна неловко кашлянула. Дин вздрогнул, вспомнив о её присутствии. — Твой чай, Касси, — она вложила чашку в руки Каса. Дин оторвал от него взгляд, сглатывая ком в горле и подавляя жжение в уголках глаз. — Спасибо, — сказал Кастиэль. Дин поднял взгляд, собираясь что-то сказать, хотя пока не знал, что именно, этому темноволосому мужчине, но тот уже исчез. Дин выдохся, сползая по стене, так как его ноги грозили подкоситься. — Тебе что-нибудь нужно, Дин? — спросила Анна, поворачиваясь к нему со своим настойчивым, тихо обеспокоенным взглядом. С приоткрытыми губами Дин едва сумел выдавить из себя отрицательный ответ. — Я должен... — Дин неопределённо и пренебрежительно махнул рукой, испытывая отвращение к самому себе. — Это я должен делать всё это. Не ты. Ты должна скорбеть со своей семьёй, с Касом... — Он едва выдавил это имя, чувствуя, как разрывается сердце. — Я должен помогать... я должен быть рядом с ним, но теперь я всё испортил, и он меня ненавидит... Руки Анны обвились вокруг него быстрее, чем Дин успел подумать о том, чтобы сдержать рыдание, поднимавшееся из глубины его груди. Она нахмурилась, её тело было тёплым против тела Дина, глаза блестели. Дин видел в её лице Кастиэля — в изгибе её бровей, челюсти и скул. — Я не знаю, что произошло, — медленно начала Анна, словно опасаясь, что её слова заставят Дина вспылить или, что более вероятно, сбежать. — Но я знаю, что ты когда-то значил для него. По моему опыту, такие... такие вещи на самом деле не исчезают. Даже спустя девять лет. Она протянула Дину тарелку, положила на неё несколько печений вместе с виноградом и миндалём. — Отнеси это ему. Он не ел весь день. Дин опустил взгляд, его лицо горело от стыда, хотя он не совсем понимал, на что именно был направлен. Он один раз кивнул в подтверждение, затем развернулся, чтобы уйти. — Я не знаю, что произошло, — повторила Анна, и её голос остановил его у двери. Дин снова повернулся, чтобы посмотреть на неё. — Но он скучает по своему другу. Я не... не очень хорошо тебя знала, Дин, — казалось, она с трудом подбирала слова. — Видела тебя лишь пару раз на дне благодарения и на дне рождения. Но Кастиэль... — Она напряглась, неуверенная. — Это то, что ты можешь исправить. Я знаю это. Дин моргнул, прогоняя слёзы. — Прости, Анна, но... при всём уважении? Это действительно не так. Он вышел, не оглядываясь на её разбитое выражение лица.