Построить дом

9 лет, 6 месяцев, 2 недели и 1 день назад: вторник, 3 апреля 2007 года (Дину и Касу по 18 лет) — Знаешь, я давно хотел тебе сказать. Голос Кастиэля звучал странно и нервно. Обычно он никогда так не звучал, обычно в нём было столько тепла и милой неловкости, приглушаемой полутора десятилетиями безоговорочной дружбы и близости. Дин рассеянно нахмурился при этом звуке, сдирая этикетку со своей бутылки пива. — Меня приняли на эту... э-э, ты знаешь, стипендию Фулбрайта... Взгляд Дина метнулся к лицу Каса. Оно было всё в крапинках лунного, звёздного и уличного света, а его острые, сосредоточенные черты лица ещё больше выделялись на фоне ночного воздуха. Как обычно, сердце Дина подскочило к горлу, пульсируя теплом и тоской, когда он позволял себе смотреть на Каса в этом свете, признаваясь себе, что его чувства к этому парню были чем-то большим, чем просто платоническими. И они были гораздо больше, чем просто платоническими. — Ты получил стипендию? — спросил он, широко распахнув глаза. Это не должно было быть сюрпризом. Конечно, не должно было. Кас был чёртовым гением, всегда им был; Дин помнил, каким умным был младший из Новаков, когда впервые встретил его, помнил, как сообщал Мэри, что интеллект Каса соперничает с Эйнштейном... Что ж, возможно, Кас был умным по-своему, но Дин по-прежнему считал, что этот комплимент был более чем заслуженным. — Угу, — подтвердил Кас, избегая зрительного контакта. Ох. Это не сулило ничего хорошего. Дин смотрел на другого парня, который уставился на пустую улицу перед ними. Как и во многие другие ночи, они сидели на крыше дома Каса — на той части, что выступала над окном его спальни, над крыльцом большого белого дома, — и пили пиво. Им больше не нужно было его воровать: оказалось, что Джимми несколько месяцев назад заметил, как постоянно опустошают его запасы алкоголя, и предложил покупать Дину и Касу напитки, которые они могли бы пить спокойно, при условии, что они перестанут воровать его «Jim Beam» и будут оставаться дома. Джимми был крутым чуваком. Мама Дина никогда бы так спокойно не отнеслась к подобной хрени, именно поэтому Дин и не собирался ей об этом рассказывать. Технически они всё ещё находились на территории участка, сидя на крыше над спальней Каса. И они не слышали никаких возражений со стороны Джимми. Наличие Габриэля в качестве сына, вероятно, сильно его закалило. Собрав мысли в кучу, словно сматывая обратно сотню ярдов размотавшейся верёвки, Дину потребовалось мгновение, чтобы осознать, что на самом деле означало получение Касом стипендии. — Так, погоди... — Он нахмурился. Его сердце упало в желудок. Там начало копиться нечто гнетущее. А затем оно полностью замёрзло. Вместе с ним онемели и конечности Дина, охваченные ползучим, жутким холодом, который захватил его чувства, начался в центральной нервной системе и расползался по коже, нервам и сухожилиям, пока кончики пальцев его не покрылись льдом от ужаса. — Ты... Наконец Кас повернулся, чтобы посмотреть на него. Как всегда, Дин с трудом удерживался от того, чтобы не утонуть в этих ярко-голубых глазах. Но, глядя на них сейчас, Дин подумал, что что-то в них словно потускнело в вечернем свете. Сердце Дина, казалось, тускнело вместе с ними. — ...Ты едешь в Кембридж... — Я могу отказаться, если захочу, — быстро сказал Кас, может быть, даже слишком быстро, и откинулся назад, взглянув на небо, представлявшее собой акварельную мешанину коралловых, янтарных и бирюзовых оттенков. В этом было что-то потустороннее, сверхъестественное, точно так же, как Кастиэль Новак всегда казался Дину: с его острыми скулами и всё более очерченной челюстью, острым носом, с изогнутыми тёмными бровями, глазами, полными звёздного света, и его необузданными волосами. Вместо того, чтобы вести этот разговор, позволяя четырём углам его тщательно выстроенного мира рушиться вокруг него с каждой проходящей секундой, Дин предпочёл бы провести время, размышляя о том, как Кас при таком освещении мог бы с лёгкостью оказаться падшей звездой из другого мира, чем-то небесным и непостижимым для этой Земли или даже Вселенной, но всё, о чём он мог думать сейчас, это то, что, вероятно, это был один из его последних шансов увидеть Каса в этом свете. — Кас, — нахмурился Дин. — Ты поступил в Кембридж. В университет. В Англии. — Я знаю, Дин, — прищурился Кастиэль в замешательстве. Именно этот самый взгляд сжимал сердце Дина и заставлял его несколько раз тяжело сглатывать. — К чему ты клонишь? — Ты не можешь от этого отказаться, — горько рассмеялся Дин, качая головой. — Ты просто не можешь. Это... я не знаю. Это твоя мечта. — Я знаю, — повторил Кас, издав долгий, безнадёжный вздох. — Но теперь... теперь мечта кажется такой близкой. А что, если это не всё, на что я надеялся? Дин по-настоящему рассмеялся, как всегда умиляясь всему тому, из чего состоял его самый близкий друг. — У тебя удивительная привычка всё чрезмерно обдумывать, Кас. — Знаю, кто бы говорил. Дин фыркнул от язвительности в голосе лучшего друга. Затем его пронзила печаль. Лучший друг. Лучший друг. Уезжает. В Англию. — Значит, английская литература, да? — спросил Дин после оглушительной тишины. — В Кембридже? — Похоже на то, — шмыгнул носом Кас, делая глоток пива. Он подтянул колени к груди и положил на них подбородок. Дин неотрывно смотрел на него, а его сердце отказывалось покидать своё новое пристанище в горле. — Ты всегда собирался делать великие дела, Кас, — Дину удалось чуточку улыбнуться. — Великие дела. Хорошие дела. Ты чёртов гений. Ты и Сэмми — вы заставляете меня стыдиться. Кастиэль издал неохотный смешок. Он вырвался из его губ, упал, словно камешек, на крышу, на которой они сидели, и отскочил оттуда на землю далеко вниз, в окутанную ночь. — А у тебя есть твоя музыка, — заметил он. — Моя музыка — это ничто, — покачал головой Дин. — Не в сравнении с тобой. Не в сравнении с тем, что ты можешь сделать. И не в сравнении с тем, что мир приготовил для тебя... Кас крепко обнял Дина. От этого Дин неловко и судорожно сглотнул, хотя это на самом деле не помогло ему справиться с сухостью во рту. Его сердце колотилось. Раньше он мог обнимать Каса нормально. Теперь он не мог перестать чувствовать тяжесть всего мира в этих объятиях, наряду со всей любовью этой необъятной Вселенной, которая перетекала из его рук в тело Каса, молясь в каждое мгновение, пока он был там заперт, наполовину надеясь, что объятия никогда не закончатся, и что Кас не заметит того веса, с которым Дин относился к этим моментам. Он вдохнул в плечо Каса. Вдох, затем выдох. Это движение казалось здесь таким естественным, словно так и должно было быть, словно Кас был предназначен быть его воздухом, его кислородом, его необъятной галактикой. От другого парня, как всегда, пахло мёдом — Дин знал, что это из-за того чёртова шампуня, который тот использовал, потому что каждый раз, когда он принимал душ в доме Каса, он тоже им пользовался и весь день пах мёдом и ульем, и своим лучшим другом, который, он был почти уверен, был любовью всей его жизни, и эта мысль наполняла его сердце одновременно теплом и страхом. — Твоя музыка — это не ничто. Твоя музыка — это всё. Ты — всё. Если Дин правильно обыграет эти слова, он может сделать вид, что Кас чувствует к нему то же самое, что и Дин к Касу. Словно земля истекает за него кровью. Словно Кас был расплавленным золотом, солнечным светом и звёздами, слитыми воедино, собранными в сосуде из самой совершенной человеческой плоти, которой Дину когда-либо доводилось касаться, пусть даже так невинно, и что Кас чувствует к Дину то же самое, что и Дин к Касу. — Так... э-э... — Он неловко выдавил из себя слова. — Королевский колледж, верно? — Верно, — сияя, ответил Кастиэль, отстраняясь от Дина. Ему внезапно стало холодно. Он сделал большой глоток пива, его внутренности дрожали. — Ты взволнован? — спросил Дин. Глупый, чёртов вопрос. Кас изучал английскую литературу в Англии, во всемирно известном университете, в паре часов езды на поезде от Лондона, от шекспировского «Глобуса», ещё один поезд от места рождения Шекспира, живя среди замков и бледных, шатких рыночных улиц, являющихся самым безумным, чёртовым эротическим сном любого художника. Кас будет процветать; Кас будет писать; Кастиэль будет опубликован и осыпан заслуженными похвалами мира и, вероятно, забудет всё о Дине и о тихой красоте, подобной раздавленному алмазу, таких совместных моментов, как этот. — Я решил, что исследую Великобританию до начала семестра, — кивнул Кас. — Не могу дождаться. Папа оплатит это, а летом я найду работу, чтобы покрыть часть расходов. А затем... где-то в июле или августе я полечу в Британию и просто буду исследовать её. Я посещу Эдинбург, узнаю больше о философах и Просвещении, посещу замок, поеду в Лондон, изучу все его улицы и короткие пути, поеду в Кентербери, как это сделал Чосер. Всё это будет похоже на... я не знаю, на моё собственное паломничество, подобное тому, которое совершил Чосер, но вместо того, чтобы смотреть на какого-то мученика, убитого королём, я буду дышать поэзией, пьесами и романами... Что само по себе духовно, я полагаю. Парень буквально сиял от предвкушения. — Семестр начинается в октябре. У меня будет уйма времени. Дин судорожно сжал руки. — Звучит потрясающе. — Я немного напуган, — признался Кас, потирая заднюю часть шеи. — Не бойся. — Голос Дина прозвучал бесконечно смелее и увереннее, чем он себя чувствовал. — Ты будешь великолепен. Они полюбят тебя. Ты сделаешь потрясающие вещи. Кас бросил на Дина мягкий взгляд — тот самый, при котором его брови приподнимались, а штормовые глаза, казалось, покрывались плёнкой лунного света. — Спасибо, Дин, — искренне сказал он. Его голос был подобен морю, и Дин обнаружил, что попал в волны Каса и не хотел ничего, кроме как утонуть. — Твоя вера в меня... — Он снова посмотрел на дорогу. — Всегда очень много значила. Дин шмыгнул носом. — Ты её заслужил. — Мы останемся друзьями, — внезапно сказал Кастиэль. — Обещаю. Дин фыркнул. Он не хотел звучать горько. — Мы останемся, — нахмурился Кастиэль, упрямый, как всегда. — Я буду приезжать на каникулы и на лето, а в Англии степень бакалавра длится всего три года... — Три года, Кас... — У нас есть четырнадцать лет в запасе, — заметил Кастиэль. — Я почти уверен, что… что бы жизнь нам ни подкинула, мы будем держаться вместе. Четырнадцать лет, Дин. Четырнадцать лет дружбы против трёх лет вдали, и при полной возможности поддерживать связь. Как ты думаешь, что победит? Дин не стал указывать на то, что их дружба длилась четырнадцать лет, потому что они буквально жили друг напротив друга, потому что, когда Дин просыпался утром и раздвигал шторы, он видел, как Кас делает то же самое в доме напротив его дома, в комнате напротив его комнаты. Потому что здесь они махали и улыбались друг другу, Дин иногда приклеивал рисунок члена на своё окно и получал шлепок от другого парня при следующей встрече; потому что они ходили бок о бок везде, куда бы ни направлялись, их плечи соприкасались, и не было необходимости в разговоре. Но если они хотели, они могли говорить часами — и так и делали, болтая всю ночь обо всём и ни о чём. Англия была очень далеко. А Дин ненавидел летать. — Что такое три года по сравнению с четырнадцатью, Дин? — снова спросил Кастиэль. Этот вопрос давил на кирпичную стену сомнений Дина и даже не шатал её. Он натянул улыбку и пожал плечами, испытывая неловкость от лжи своему лучшему другу. — Я, э-э... конечно, я хочу, чтобы ты это сделал, Кас. Что ж, по крайней мере, это была правда. И он достаточно хорошо уклонился от ответа на вопрос Каса. Что такое три года по сравнению с четырнадцатью? Разница между лучшими друзьями и незнакомцами, предположил Дин. — Думаю, я просто буду по тебе скучать, вот и всё. Другой парень снова смягчился. Дин поклялся, что в этот момент он видел, словно бархат сочился из души Каса. — И я буду по тебе скучать. Дин сглотнул от слов Каса. Кастиэль, казалось, этого не заметил. — Но я не уезжаю на целую вечность, помнишь? А через три года я вернусь в Лоуренс, вероятно, буду преподавать английский, потому, что… что ещё можно делать с дипломом по английскому? — И мы... Дин снова обнял Каса. — Сделай это, — сказал он. — Езжай. Это хорошо, это правильное решение. Мне больно, потому что... ну, ты мой лучший друг. Конечно, будет больно. Но я также очень счастлив за тебя. Так что не обращай на меня внимания, если я расплачусь. Я горжусь тобой. — Ты тоже мой лучший друг, Дин, — выдавил из себя Кас. — Думаю, четырнадцать лет уже как бы установили этот факт, — рассмеялся Дин, но его сердце превращалось в пыль и заполняло его лёгкие, и никакое количество кислорода не спасло бы его от этого удушья, вызванного разбитым сердцем. — Не нужно говорить об этом так, словно это какое-то признание. Кас почти улыбнулся. Он слегка ударил Дина. Дин натянул улыбку, и его выражение лица дрогнуло. — Ты поедешь к Чарли в субботу? — спросил Кастиэль. — Да, конечно. Хочешь, я тебя подвезу? — Тогда мы задержимся, если ты повезёшь, — последовал ответ, сопровождаемый болезненной гримасой. Дин ухмыльнулся и пожал плечами. — Это ведь круто. В любом случае, это не стоило бы того, если бы тебя там не было. — Я рад, что ты так думаешь, — уголки глаз Каса собрались в морщинки, складываясь сами по себе, как лепестки мака. Чтобы скрыть жжение в своём сердце, Дин слегка толкнул другого парня, улыбаясь. Он не упомянул о том, что его душа грозила замёрзнуть. Они с Касом говорили о его поездке в Англию целую вечность назад, по сути, в прошлом году, и подача Касом заявки на программу Фулбрайта почти не напугала Дина — и уж точно не так, как сейчас, — не то чтобы он не верил в Каса, просто тогда это не казалось... чем-то реальным. В каком-то странном смысле. Далёким, менее грозным, чем шторм на горизонте, и приближающимся вовсе не так быстро. Но теперь это казалось мучительно реальным. Теперь Дин стоял под дождём, и это напоминало ему об обещании Каса уехать. Он снова посмотрел через улицу. Кас уезжает. Ну и к чёрту. Темнеющее небо внезапно показалось Дину холодным. Той ночью он уснул и увидел во сне зияющие океаны, панический гул падающих самолётов и огромную пропасть, отделяющую его от неба, — неба, из которого выглядывали звёзды и звучал хриплый, тёплый голос, — и пропасть становилась всё глубже и глубже, а Дин отдалялся от неё всё дальше и дальше, пока не перестал видеть небо вовсе, и весь солнечный свет в мире исчез. И Дин был один. Дин был совершенно один. Он проснулся в слезах и не знал почему.