Построить дом

Всё стало для Дина слишком невыносимым. Именно это скажут на его похоронах, именно это высекут на его надгробии. Он ушёл из дома Джимми, потому что всё стало слишком тяжело, и глаза Дина не переставали гореть, а его мама бросила на него взгляд, который говорил: «Всё в порядке, можешь идти, я понимаю», и он общался с Касом всего дважды, всего несколько минут, прежде чем сбежать. Так что Дин — трус, он слаб, он это понимает. Он чувствует себя паршиво, и храбрость не изменит этого, но сделает легче столкновение лицом к лицу. Такие мысли крутились у него в голове, пока он сидел на полу в своей старой детской спальне, прижав колени к груди, беззвучно плача, оставляя горячие, зудящие следы на коже. Он гадал, не обречён ли он на то, чтобы всё портить; всегда, словно часовой механизм, движущийся по кругу: у Дина есть что-то хорошее — жизнь всё портит; у Дина есть что-то ещё хорошее — он сам всё портит, снова и снова, пока он не умрёт одиноким, несчастным и неудовлетворённым во всех мыслимых смыслах. Хорошие вещи не случаются с ним. По крайней мере, хорошие вещи не случаются с ним и не остаются. Плохие вещи случаются с ним. Плохие вещи остаются. Зрение было размыто от зуда слёз, которые невозможно было сдержать, и он рылся в одном из своих ящиков в поисках старого блокнота, в который он когда-то каракулями записывал песни, когда его сердце готово было разорваться; того самого личного блокнота, который он берёг от глаз Каса и никогда не покажет ему, заполненного подростковыми строками, полными страданий и претенциозности, о бледно-голубых глазах и растрёпанных волосах. Он вырвал новый лист и озаглавил его чем-то настолько мучительно простым, точным и идеально ёмким, что, перечитывая произведение, чтобы отредактировать его, он обнаружил, что это одна из немногих вещей в его жизни, которой он может по-настоящему, по праву гордиться. Несмотря ни на что. «Путешествую в одиночестве», — гласило название. И это почти полностью всё объясняло. С разбитым сердцем, ненавидя собственную душу, с разумом, слишком огромным и пустынным для его же блага, Дин путешествовал в одиночестве. Когда-то, возможно, он мог бы иметь всё. Блокнот был подарком на день рождения от Каса, что было довольно символично, и поэтому, в знак почтения своему лучшему другу и любви всей своей жизни, Дин заполнил каждую страницу любовными песнями, посвящёнными тому парню из дома напротив. Переплетённый в чёрную кожу, с бледно-серыми линиями на бумаге, блокнот стал самым искренним излиянием всех мыслей Дина за самые беспощадные годы его юности. И Кас ничего об этом не знал. Песня прошла через несколько черновиков и всё равно получилась таким потоком эмоций, что Дину пришлось спуститься вниз, к старому пианино, на котором он раньше практиковался, и сыграть несколько аккордов и нот в унисон с музыкой, осторожно напевая. А затем, когда он остался доволен, он взял свою старую гитару и снова настроил её. Многие струны ослабли со временем, а шею и корпус инструмента покрывала пыль, от которой он закашлялся, играя аккорды и сплетая их в нечто сложное и, как подумал Дин, удивительно прекрасное. Точно такое же, как Кас. Он не мог писать музыку подобного рода уже много лет; не настоящую, глубокую музыку, которая выражала бы ту боль утраты, которую он почувствовал, когда Кас впервые уехал, и теперь, казалось, он не мог остановиться — он вернулся к своему блокноту, вырвал три новых листа, чтобы исписать их, исправить, переписать, уставившись в кухонное окно, и написал ещё одну песню под названием «Не уходи», другую — «Не найдёшь» и ещё одну — «Слова, которые я не сказал». «Путешествую в одиночестве» была лучшей. Но эти три... ну, они были на подходе. Так близки к чему-то искреннему, лишённому претенциозности, настоящему, насколько он был способен приблизиться за почти десять лет, не разрывая своё сердце надвое. Возможно, дело в том, что сердце Дина уже разорвано надвое, теперь, когда Джимми нет. Но нет, быть разбитым подразумевает окончательность, конец истории и даже смерть, и какое-то обещание мира вместе с этим, которого, Дин уверен, что никогда не найдёт в бурлящей печали своей жизни. Его последняя песня, «Слова, которые я не сказал», передаёт это, и предпоследняя, «Не найдёшь...» Ну, он буквально влил в неё всё своё одиночество и уныние. Возможно, поработав над ними, он сможет исполнять их в «The Roadhouse». А «Путешествую в одиночестве?» Что ж. Она чертовски близка к совершенству, даже если Дину больно на неё смотреть. Он встал и достал все ингредиенты, которые ему нужны для брауни. Любимое лакомство Каса. Был уже вечер, когда они были готовы; Мэри вернулась домой и с любопытством нахмурилась на Дина, но не стала его прерывать. Сэма нигде не было видно. Дин даже не смог войти в дом Новаков во второй раз. Он постучал, и на этот раз дверь открыла жена Майкла. — Хейл, — начал Дин неловко. Она на мгновение нахмурилась — неужели она действительно забыла имя Дина? — ...Старый друг Каса? Дин? — Да, — подтвердил Дин. — Это я. Я... я, э-э, испёк брауни, потому что они раньше были любимыми у Каса... — Заходи, — она немного распахнула дверь, приглашая Дина. — И, честно говоря, Дин, тебе не нужно стучаться. Она направилась на кухню, Дин последовал за ней. — Я знаю... — пробормотал он неловко. — Просто... — Ты здесь желанный гость, — мягко улыбнулась она, её пронзительные глаза были странно нежными. — Ты был достаточно близок к семье Кастиэля все эти годы. Вы с ним выросли вместе, если я правильно помню. Хейл явно не знала, что произошло между Дином и Кастиэлем девять лет назад. Дин хотел, чтобы так и осталось. — Да, но, знаешь... — Он пожал плечами. — Жизнь случается, мы отдалились... — Что ж, — она взяла у Дина ещё тёплые брауни. — Ты испёк его любимое. Очевидно, ты до сих пор довольно хорошо его знаешь. Дин рассмеялся, будто всё могло быть так просто. Будто противень с брауни мог когда-нибудь искупить девять лет того, что он представлял себе как откровенную ненависть или что-то очень близкое к этому. — Да... — Он неловко улыбнулся. — Полагаю, нам остаётся надеяться, что Кас любит еду так же сильно, как и я, да? Глаза Хейл весело сверкнули. Дин неловко сжал губы и последовало тишина. — В последний раз, когда я видел тебя и Майкла, вы ждали ребёнка, — попытался Дин завязать разговор. — Но это было... давно... девять лет? Глаза Хейл потемнели. — Мы... — поморщилась она, движение было таким лёгким, что Дин чуть не пропустил его совсем. — У нас был выкидыш. — О, — запнулся Дин. — Мне так жаль... Хейл отмахнулась, её глаза были влажными. — У нас теперь мальчик и девочка, — сказала она. Дин знал об этом, Джимми показывал ему фотографии. — Близнецы. Зак и Амелия. Мы зовём её Эми. Они оба очаровательны, — засияла она, — и мы очень счастливы. — О, — снова вздохнул Дин, приходя в себя. — Это замечательная новость. Поздравляю. Сколько им лет? — Им исполнится три первого января. — Новый год, — констатировал Дин. — Да, — Хейл немного прибрала на кухне, поставив использованную посуду в раковину. — Кажется, вполне подходящее время для их появления... Начало чего-то нового, понимаешь. Дин кивнул. Он понимал. — А Эми? Амелия — это... — В честь матери Майкла, — подтвердила Хейл. — Нам обоим показалось, что это будет мило. Джимми был так тронут, честно, — она рассмеялась, её глаза снова стали влажными. — Он был таким хорошим дедушкой. И хорошим отцом тоже. Хорошим человеком. Дин подавился комом в горле и заставил себя опустить взгляд. — Как Майкл справляется... со всем этим? Хейл сжала губы и на мгновение замерла. — Что ж. Ты же знаешь Майка, — вздохнула она. — Он не... особо открывается. И он очень любил своего отца. Но, полагаю, он справляется. — Хочешь, я помогу с этим? — спросил Дин, внезапно вспомнив о своих манерах, пока Хейл убирала на кухне. Хейл улыбнулась. — Что ж, спасибо, — кивнула она. — Это было бы здорово. Ты предпочитаешь мыть или вытирать? — Я сделаю и то, и другое, — пожал плечами Дин. — Я знаю, куда всё ставить. — И знал. — Ты садись, отдыхай. Хейл благодарно улыбнулась. Дин опустил руки, затем запястья, затем предплечья в горячую воду кухонной раковины. Он вздохнул, чувствуя почти полное удовлетворение от тепла, распространявшегося по его плоти и согревающего его конечности. Его руки были холодными почти три дня. С того самого момента, как он получил звонок. — Так, двое детей, — бессмысленно констатировал Дин, начиная мыть посуду, сложенную в раковине. — Это... вы знаете, вы закончили на этом? Думаете остановиться? Хейл рассмеялась. — Заведи одного ребёнка, Дин, и скажи мне, сколько с ним работы. Нет, двоих вполне достаточно для меня и, думаю, для Майкла. Честно, — сказала она. — Попробуй позаботиться об одной маленькой жизни. Это почти невозможно. — Поверь мне, если бы я мог найти кого-нибудь, с кем можно завести ребёнка, я бы это сделал, — парировал Дин. И, как будто вселенная была настроена против Дина, именно в этот момент он увидел Каса в дверях. Из его горла вырвался уродливый, задыхающийся, скрежещущий звук. — Дин, — нахмурился другой мужчина. — ...Я думал, ты... ушёл? — Я ушёл... — запнулся Дин. — ...просто... я вернулся... Очевидно. Дин, ты чёртов идиот, — пронеслось в его внутреннем монологе. — Дин испёк брауни, — засияла Хейл. Кастиэль подозрительно нахмурился на них. — О, спасибо, — его и без того хриплый голос стал ещё более грубым, словно пересыпанный гравием. — Тебе ведь не нужно постоянно приносить еду... — Нет, конечно, — быстро покачал головой Дин. — Просто... я подумал о том, в чём я хорош, понимаешь? О том, что я могу сделать для вас... и это немного, но я просто хотел... Майкл вошёл. Дин замолчал. — Хейл, думаю, нам пора, — сказал он. — Снова пошёл дождь. Возможно, надвигается шторм... о, — он заметил Дина. — ...Я думал, ты ушёл? — Я вернулся, — бессмысленно констатировал Дин. — Мы заметили, — сказал Кастиэль, закатив глаза и собирая оставленные чашки, чтобы поставить их у раковины. Дин честно думал, что сейчас расплачется от сожаления. — Зачем? — ...Я подумал, что они... брауни, я имею в виду... я подумал, что они могут тебе поднять настроение, я не... Габриэль вошёл. Улыбка дрогнула на его губах. — Откуда этот запах? Он божественный. — Дин испёк брауни. — Серьёзно? — ухмыльнулся мужчина. — Я скучал по тебе, Дино, — он оттащил Дина от раковины и обнял его одним из своих чёртовых осьминожьих объятий. — О, спасибо, Гейб, — смутился Дин. Габриэль даже не ответил, он уже схватил брауни и засунул его себе в рот. Дин вспомнил, как сильно этот парень любит всё, что содержит сахар. Кас бросил печальный взгляд на Габриэля. — Что? — нахмурился тот на младшего брата. — Они вкусные. Кастиэль вздохнул. Похоже, прощение — любого рода — за поступки Дина девять лет назад не входило в планы. — Так как ты, Дин? — спросил Габриэль, садясь. Дин вернулся к мытью посуды, неуклюже повернувшись, чтобы видеть Габриэля, его лицо было красным. Его руки должны были быть заняты, чтобы он мог открыться. — Я... — Дин сглотнул. — Э-э, вроде... — Он закусил губу. — Ты хочешь честный ответ или вежливый? Габриэль громко рассмеялся. — Я скучал по тебе, — повторил он. — Но серьёзно. Как ты? Дин пожал плечами. — Бывало и лучше... — Он посмотрел в пол. — Что ты имеешь в виду? Дин не хотел открываться. — Ну, ты же знаешь, как обстоят дела... — неловко сказал он. — С Сэмми? Откровенность Габриэля заставила Дина запнуться. — Гейб, — закатил глаза Кастиэль. — Перестань его смущать. Дин бросил на Кастиэля благодарный взгляд. Кас проигнорировал его. Сердце Дина разбилось ещё немного. — А вы? — спросил Дин. — Я чувствую... не знаю, будто я был так груб, будто должен делать для вас больше... — С нами всё в порядке, — пожал плечами Гейб, возможно, слишком быстро. Майкл уставился в пол, Кас полностью отвернулся. Похоже, возможность открывать душу Дину, как он это делал раньше, много лет назад, теперь исключалась. — Вернее, — поправил Гейб, — насколько это вообще возможно сейчас, я полагаю. Наш отец был хорошим парнем, так что... — Он сжал губы и попытался рассмеяться, но получилось странно и хрипло, и настолько неубедительно, что смех оборвался ещё до того, как первый слог сорвался с губ рыжеволосого мужчины. — Что ж. Знаешь. Мы его любили. — Он опустил взгляд. — Это ужасно. Майкл издал звук согласия и подошёл к Дину, чтобы вытереть то, что тот уже вымыл. — Эксцентричный, но хороший, — сказал он. Губы Дина дрогнули в улыбке, его глаза горели. — Он не был эксцентричным, — нахмурился Габриэль. — Ты так говоришь, потому что сам эксцентричен, — возразил Кастиэль. — Ты писатель, Касси, — нахмурился Габриэль. — Это, типа, самая эксцентричная профессия на свете. — Чем ты занимаешься сейчас, Дин? — спросил Майкл. — Ты всё ещё работаешь в музыке? — Э-э, — Дин неловко потёр затылок. — Если это можно так назвать, — рассмеялся он, возможно, слишком честно. — Мне пришлось бросить место в колледже по некоторым... причинам, — он сглотнул. Работа. Депрессия. Сбор денег, чтобы Сэмми мог поступить в юридическую школу. — И как бы... я начал работать в «The Roadhouse», знаешь, в заведении Эллен? Официантом в баре, всякие такие дела. И даю частные уроки музыки детям. Гитара, ударные, пианино, что угодно. Потом я поступил в муниципальный колледж, — он покраснел сильнее и глубже, чем, как ему казалось, он когда-либо краснел раньше, — что... ну, знаешь... Униженный, он взглянул на Каса: выпускник Кембриджа, Кастиэль. Опубликованный автор, Кастиэль. Окончил с отличием, Кас. Литературный критик, Кастиэль. Магистр Университетского колледжа Лондона, Кас. Профессор Эдинбургского университета, Кастиэль Новак. Излишне говорить, что Дин довольно внимательно следил за карьерой Каса, даже если он так и не смог заставить себя прочитать ни одну из книг своего бывшего лучшего друга. — Что ж, — рассмеялся он, — полагаю, я никогда не был похож на твоего брата, — он указал на Кастиэля, чьи глаза были тёмными, а выражение лица — непроницаемым, брови нахмурены. — Или на любого из вас, — поправился он, всё ещё нервно улыбаясь. — Но я окончил учёбу, и школа Лоуренса взяла меня на работу учителем музыки, так что теперь это моё основное... ну, знаешь. — Занятие? — закончил за Дина Габриэль, усмехаясь. — Да, — кивнул Дин. — Так ты не пишешь музыку? — нахмурился Майкл. Дин снова покраснел. «На самом деле, я написал четыре чертовски разрывающих сердце песни о твоём младшем брате сегодня днём. Но это неважно». — Не особо, — снова потёр он затылок. — Я играю в «The Roadhouse» за дополнительные деньги, понимаешь? Но я больше не пишу свои собственные вещи. — Не особо? — нахмурился Кастиэль. — Что это значит? Ответ Дина застрял у него в горле. — Э-э... — Когда ты играешь? — спросил Габриэль, ухмыляясь. — Я играю сегодня вечером, — еле выдавил Дин. — Сегодня вечером? Мы должны пойти! Кастиэль бросил на Габриэля убийственный взгляд. Дин не пропустил этого. — Я играю почти каждую неделю, — сказал он. — Вторник, среда, четверг. Иногда в пятницу и субботу, если деньги заканчиваются. — Почему деньги заканчиваются? — Габриэль! — Что? Майкл застонал и потёр лицо. — Консультации для Сэмми, — неловко потёр он руки. — В основном. Это недёшево, и он... не в лучшей форме. Не счастлив, я имею в виду. Если бы... ну, это даже слабо сказано. Он сейчас не работает. Как бы... И чёрт, Дин начал плакать. Боже. Почему он просто не умер девять лет назад? И не пропустил всю эту хрень? Не пришлось бы ему всё это проживать? — О, — Хейл положила руки на плечи Дина и мягко сжала их. Майкл уронил полотенце, будто собирался обнять Дина, но теперь просто стоял, неловко уставившись, будто не зная, что делать. — Чёрт... — Габриэль! Рык Майкла был почти воинственным. Дин попытался рассмеяться над ситуацией. — Чёрт, мне так жаль, — сквозь слёзы рассмеялся он. — Я плачу, будто со мной что-то не так — это же вы должны... Майкл хлопнул Дина по плечу. — Всё в порядке. «Нет, чёрт возьми, не в порядке». — Так ты работаешь на двух работах? — спросил Габриэль, по-видимому, ничуть не смутившись. Дин оценил это. — На трёх, — покачал головой он. Он шмыгнул носом. — Музыка в школе Лоуренса, частные уроки игры на трубе, гитаре и так далее детям, и выступления в «The Roadhouse». — Он шмыгнул носом и сглотнул. — У тебя есть свободное время? Дин рассмеялся. Нет. Нет, у него его нет. Он так и сказал, что вызвало неловкий смех у группы. — Где ваш дядя Чак? — спросил Дин. — Отвозит твоего брата домой. Ему, честно говоря, не стоило бы... но, как ты и сказал. Сэмми был в довольно плохом состоянии. «О». Тишина. — Мне пора идти, — покачал головой Дин. — Я и так слишком вам докучал, а мне нужно быть в «The Roadhouse» через... — Он взглянул на часы на стене. Чёрт. — Через сорок минут. — Ты нормально доберёшься? — Да, всё в порядке, — кивнул Дин. — У меня «Импала» стоит у Мэри, так что... — Отлично. Увидимся там? — Ты идёшь? — спросил Дин Габриэля. — Конечно, — ухмыльнулся Габриэль. — Тебе нельзя выходить из дома, Габриэль, — нахмурился Кастиэль. — Кас, ты говоришь это только потому что... — Потому что это шива, Габриэль, и именно этого хотел бы папа. — Чего бы хотел папа? Он бы хотел, чтобы ты поддержал своего лучшего друга! — Дин не мой лучший друг! «Ну, чёрт». Это было предсказуемо и не должно было стать сюрпризом, но лёгкие Дина всё равно наполнились водой, а глаза укололо тысячами горячих игл. Все уставились на Каса, затем на Дина. Только Габриэль рассмеялся. Майкл толкнул его. — Эй! — Мне пора, — еле выдавил Дин, пытаясь сохранить хоть каплю юмора. — Простите за... Я всё равно не зайду завтра. Извините. Я не знал о правилах шивы — о том, что вы не выходите из дома, я имею в виду. Я бы не спрашивал, если бы знал. Извините. — Дин... Он ушёл. Излишне говорить, что ни Габриэль, ни кто-либо другой из семьи Новаков так и не пришли посмотреть, как Дин выступает, в ту ночь. Или в следующую.