Построить дом

— Итак, я видел Дина на похоронах, — сказал Майкл, наклоняясь через Габриэля, чтобы обратиться к Кастиэлю. Его яркие глаза были притуплены торжественностью момента, но усилены мрачным, искренним любопытством. Они танцевали и искрились, несмотря на их пристальное, немигающее внимание к лицу Кастиэля. Кастиэль посмотрел на своего брата, но Майкл больше ничего не сказал, лишь смотрел в ответ, словно ожидал, что его брат разразится слезами или закричит и вылетит из комнаты, как подросток в переходном возрасте. Кастиэлю не нравилось, когда его реакцию оценивали таким образом, не нравился расчётливый взгляд Майкла на его лице, не нравился тот факт, что Майкл использовал это время, драгоценное время, намеренно отведённое для скорби, чтобы говорить о грани прошлого Кастиэля, которую он давно похоронил, а не об их отце, их любимом отце и опекуне. — Очаровательно, — в конце концов сухо произнёс Кастиэль, когда Майкл отказался прерывать свой пристальный взгляд, устремлённый на младшего брата. Габриэль, до этого погружённый в свои странные, отрешённые мысли рядом с Кастиэлем, перевёл на них свой взгляд, присоединяясь к разговору. — Дин? — переспросил он. — Тот самый Дин Винчестер? Кастиэль закатил глаза и отвернулся, с трудом сглотнув. Прошлое лучше оставить похороненным, нетронутым, готовым гнить и разлагаться. В день, когда они хоронили собственного отца, Майкл и Габриэль хотели вытащить труп прошлого Кастиэля из земли и вдохнуть в него жизнь. Этого не произошло бы. Кастиэль выстроил для себя новый мир, мир, признаю, находящийся на целом континенте вдали от того места, где он сидел сейчас, но он был счастлив в нём. Настолько счастлив, насколько это возможно, находя покой в уединении, чтении, письме и обучении молодых, увлечённых умов, наблюдая, как они расцветали и развивались под его опекой. Литература теперь была его страстью, а Дин Винчестер — нет. Так зачем поднимать эту тему? — Дин Винчестер, — подтвердил Майкл, продолжая сверлить Кастиэля взглядом. Габриэль тоже повернулся, чтобы пристально посмотреть на младшего брата. Кастиэль игнорировал их обоих. — Разве мы сейчас не должны говорить об отце? — спросил Кастиэль. — Разве не для этого отведено это время? — Кастиэль... — вздохнул Майкл, но Габриэль перебил его. — Конечно, мы можем поговорить об отце, — согласился он. — Я бы с удовольствием. — Отлично. — Помнишь, как отец учил Дина играть на пианино? Пока Дин не стал так хорош, что мог сыграть наизусть любую песню, которую ты попросишь? — Габриэль... — глаза Кастиэля наполнились слезами настолько внезапно и неожиданно, что перехватило дыхание. — Потому что я это помню, — улыбнулся Габриэль, и что-то в его глазах снова стало отрешённым. — Я помнил, как каждый раз, когда я возвращался из колледжа, Дин всегда был здесь, играл. Или ты был в его доме, — он жестом указал на Кастиэля. — И отец готовил банановые маффины, и мы все сидели на кухне и ели их, а Дин мог съесть, типа, дюжину за один присест... — Габриэль... — Помнишь тот раз, когда Дин разбил половину наших тарелок, потому что вы с ним играли в мяч на кухне? И он обосрался от страха перед реакцией отца, но отец просто нашёл это невероятно смешным? Или как насчёт того раза, когда... — Габриэль, — наклонился Чак, хмурясь. — Не думаю, что это особенно уместно. Кастиэль опустил взгляд, бросая дяде короткий, но благодарный взгляд. Чак сжал губы и подарил ему небольшую улыбку. Габриэль по-детски фыркнул и отвернулся. Он вернулся к своей прежней отрешённости, и воздух между ним и младшим братом снова стал спёртым от бесстрастия и шока внезапной утраты. Каждый вдох был онемевшим и электрическим. — Помнишь, когда Кастиэля опубликовали? — настаивал Чак, его глаза мягко мерцали. — Помнишь, как отреагировал твой отец? Кастиэль смотрел в пол и, сам того не желая, издал смешок сквозь слёзы. — Давайте всей семьёй съездим в Англию! — передразнил Кастиэль. Габриэль фыркнул рядом с ним. — И отпразднуем с Касси! — Самый спонтанный отпуск в истории, — заметила Амара, её улыбка была иронична, но мягка. Габриэль тихо фыркнул. — Да, — согласился он. — Помнишь, как он узнал, что я режиссировал порно? — Габриэль... — простонал Майкл. Кастиэль ухмыльнулся и избегал взгляда старшего брата. — Мой сын извращенец! Габриэль, я воспитал тебя лучше! — ухмыльнулся Габриэль, копируя тон их отца. — Чёрт, это был смешной разговор. И это доказало, что, несмотря на все его разговоры, он не был таким уж либералом... — Полагаю, есть разница между тем, чтобы спокойно относиться к тому, что твой сын любит мужчин, и тем, что твой сын снимает, как люди трах... — Кастиэль! — Майкл! — воскликнул Кастиэль в ответ брату. Майкл сверлил его взглядом. — Это форма искусства, — констатировал Габриэль. — Порно — это искусство. — Позволю себе не согласиться. — Ты его не смотришь? Серьёзно? — Габриэль... — Как ты это делаешь? Ты трахаешься каждую ночь? Все смотрят порно, Касси... — Не могу передать, насколько это неуместно, Габриэль... — Вообще-то, я возражаю против порно по моральным соображениям... — Ты звучишь точь-в-точь как Майкл, — закатил глаза Габриэль, откидываясь на неудобном стуле. — Думаю, Майкл, вероятно, возражал бы по религиозным соображениям? — Кастиэль поднял брови, обращаясь к старшему брату в поисках подтверждения, но, по-видимому, Майклу было слишком не по себе, чтобы подтвердить или опровергнуть это. — А твои соображения какие, феминистские? — спросил Габриэль. — Порно может быть феминистским! Только потому, что ты написал эту книгу... — Я не писал книгу о женщинах в порно, я написал книгу о женщинах в литературе... — Обе формы искусства, — указал Габриэль. — Снова позволю себе не согласиться. — Что ж, мне бы хотелось думать, что в конце концов отец посмотрел на вещи с моей точки зрения. — Чёрт, надеюсь, что нет. — Кастиэль, не ругайся. — Габриэль обсуждает порно... — Я обсуждаю свою работу и то, как отец на неё отреагировал. — Думаю, хорошо, что он был шокирован, — скрестил руки Кастиэль. — Считаю, что любой ответственный родитель должен быть шокирован, когда его ребёнок говорит, что собирается работать в такой индустрии. — Ты такой консерватор, Касси, не верю своим глазам. — Это не консерватизм, — качнул головой Кастиэль. — Это здравый смысл. Открылась входная дверь, и эхо разнеслось по холлу. В следующее мгновение в гостиную вошли Дэниел, Мара и Мюриэль, держащая на руках Бет; Мюриэль передала маленькую Бет Дэниелу и наклонилась, чтобы крепко обнять Кастиэля. — Мне так жаль, кузен, — сказала она. Она была одной из самых добрых родственниц Кастиэля, и он точно не знал, что ответить, лишь положил подбородок ей на плечо и моргнул сквозь слёзы, благодаря её за то, что она пришла. Она обняла также Майкла и Габриэля, затем Чака, прежде чем поцеловать щёку своей матери, Амары, и забрать Бет обратно у Дэниела. Анна, Тесса и Рэйчел вошли немного позже. Кастиэль обнаружил, что с трудом сдерживал свою отстранённость, и желал, чтобы не ему приходилось задавать тон разговору с остальными родственниками. Пришли двоюродные братья и сёстры, дальние родственники, дальние двоюродные бабушки, друзья семьи, друзья Джимми и даже его коллеги. Но взгляд Кастиэля остался прикованным к двери милого зелёного дома через дорогу. Входная дверь была хорошо видна с того места, где он сидел в гостиной собственного дома, глядя в большие окна. Но входная дверь зелёного дома, в котором жил мальчик — теперь мужчина — с зелёными глазами, оставалась наглухо закрытой. Кастиэль отвёл взгляд. Почему его это должно было волновать? Все эти годы, и ни разу Дин не связался с ним с тех пор, как Кастиэль переехал в Англию. Оказавшись в чужой стране в одиночестве, Кастиэлю было не к кому обратиться, даже к лучшему другу. Его единственным утешением был отец, их долгие телефонные разговоры, поездки домой и визиты отца в Англию. Это было утешением Кастиэля во времена горькой меланхолии и одиночества — и теперь Джимми Новак был мёртв. И не осталось никого, кто мог бы перевязать его раны. Кто-то коснулся его плеча и отвлёк от слёз, которые всё ещё давили на его глаза, не находя выхода. — Кастиэль, могу я принести тебе что-нибудь поесть? Это была Анна. Кастиэль слабо улыбнулся и качнул головой. — Нет, спасибо, Анна. — Ты сегодня хоть что-нибудь ел? Пожалуйста, Касси. — Я не голоден, — сказал Кастиэль, глядя на свои руки. Они казались старше, чем он помнил. И всё же казалось таким несправедливым, что Джимми умер, когда Кастиэль был так молод. Двадцать восемь. Это не тот возраст, чтобы присутствовать на похоронах собственного отца. Кастиэль вспомнил о смерти своей матери, о коктейле из таблеток, которые она приняла, о том, как Джимми беззвучно плакал днями напролёт, продолжая заботиться о всех своих детях со страстью и преданностью, не имеющими равных у родителей, просто не в силах остановить собственные слёзы. О том, как он говорил всем в их новом городе, что она погибла в автокатастрофе, чтобы люди не относились к Кастиэлю иначе, как это было в их старом доме. Сегодняшний день не был первым, когда Кастиэль соблюдал шиву. Но в прошлый раз, когда он её соблюдал, отец держал его за руку всё это время и говорил, что он может плакать столько, сколько захочет. Теперь у Кастиэля не было никого, кто сказал бы ему, что его слёзы допустимы. — Кастиэль, — мягко сказала Анна. Но он качнул головой в ответ. — Я в порядке, спасибо, Анна. Что ж, часть про «в порядке», безусловно, была неправдой. Кастиэлю было ужасно. Он думал о том, как, должно быть, разбивало сердце Джимми видеть, как его жена так долго боролась с депрессией, и не иметь возможности помочь, несмотря на то, что он был терапевтом. Кастиэль задавался вопросом, есть ли люди, которых невозможно спасти, есть ли битвы, которые не могут выиграть даже самые добрые слова или самые сильные таблетки. Но Джимми взял свою печаль и превратил её в красоту, использовал её, чтобы больше сопереживать, больше протягивать руку помощи, больше делать, больше любить. Он увёз Кастиэля, Габриэля и Майкла от их язвительной общины и тех членов семьи, которые не могли вынести того, что сделала Амелия, которые говорили, что это её вина, словно человек мог контролировать свою собственную депрессию, и перевёз их в новую общину, новый город, новый штат. Джимми принял разбитые осколки своего прошлого и построил из них дом, использовал их, любовь в своём сердце и надежду на будущее, чтобы построить новый дом для своей семьи, красивый, настоящий дом, в котором Кастиэль обрёл такой покой и удовлетворение, что, лишившись его сейчас, его душа болела от утраты. Как Джимми это сделал? Взял своё разбитое сердце и превратил его во что-то одновременно старое и новое, и честно, по-настоящему счастливое? И как Кастиэль мог сделать то же самое? Он поднял взгляд и увидел, как открывалась дверь зелёного дома. Его сердце поднялось к горлу, а затем так же быстро упало. Мэри, Сэмми. Никакого Дина. Никакого Дина. Что ж, логично. Голова Кастиэля начала пульсировать, и разговоры людей звучали в его ушах, как бессвязный шум. Дядя Чак с беспокойством посмотрел на него и спросил, нужно ли ему поесть, но Кастиэль не мог. Сама мысль об этом вызывала у него тошноту. Он хотел, чтобы его печали снова стали ему чужими, хотел, чтобы отец был дома, хотел открыть дверь в кабинет Джимми с чашкой зелёного чая и увидеть, как его отец работал за компьютером, очки балансировали на его носу, и он улыбался, как только замечал отражение Кастиэля в мониторе. Он хотел вернуть отца и не мог смириться с тем фактом, что Джимми ушёл. Он с раздражением потёр глаза. Джошуа, один из ближайших друзей его отца, крепко и тепло обнял Кастиэля, что удивило бы его своей неожиданностью, учитывая его отстранённость, если бы это не было так утешительно. Как бы то ни было, эта нежность и искренность почти убили его. Ему удалось какое-то время поговорить о Джимми, его аккуратных волосах и удивительно вкусной готовке — и о том, что Кастиэль не пошёл в отца ни в одном из этих двух аспектов, и Кастиэль обнаружил, что смеялся сквозь слёзы, а Джошуа клал нежную руку ему на плечо и говорил, как горд им был Джимми и как он всегда будет рассказывать о своём сыне, опубликованном авторе, и Кастиэлю пришлось опустить взгляд, чтобы перестать плакать. И после обжигающей чистоты этого взаимодействия Кастиэль обнаружил, что ненавидел всех остальных, кто пытался с ним заговорить. Он был истощён, истощён горем, истощён неискренностью многих из тех, кто пытался с ним говорить; коллег Джимми, которые казались совершенно чуждыми этому методу скорби, стояли вокруг, сидели, чувствуя себя неловко, и говорили с Кастиэлем снисходительным тоном, говоря все не те слова. Дин был прав, когда жаловался на то, какие же убогие большинство терапевтов. — Сэм здесь, — нахмурился Габриэль, глядя в комнату и бормоча слова Кастиэлю, который вздохнул и отвернулся от брата. — И Мэри тоже. Так почему нет Дина? — Что ж, — Кастиэль притворно нахмурился в задумчивости, — может, мы просто больше не так близки, Габриэль. Ты когда-нибудь задумывался об этом? — Чушь собачья, — фыркнул Габриэль. — Вы двое были... — О чём вы говорите? — Ни о чём, Майкл. — О Дине, — констатировал Габриэль. — Всё ещё? — нахмурился Майкл. — Нет, — вздохнул Кастиэль, устало качая головой, но Габриэль перебил его. — Да, Касси не может заткнуться о нём, будто ему снова шестнадцать... ай! Кастиэль резко пнул брата. — Ты это заслужил. — Кастиэль, не пинай брата, — вздохнул Майкл, говоря так, словно он на двадцать лет старше Кастиэля и являлся его законным опекуном, а не братом. — Не указывай мне, что делать... — Это моё любимое в шиве, — непринуждённо сказал Чак Амаре, сидевшей рядом с ним, и Айзеку Бассу, сидевшему перед ним. — Любые семейные трения, и вы будете готовы перегрызть друг другу глотки как минимум половину из семи дней, которые вынуждены провести вместе. Вот это я понимаю, делать из мухи слона. Айзек улыбнулся и качнул головой. Габриэль послушно замолк. — По крайней мере, так оно и есть в нашей семье, — вставила Амара, улыбаясь почти с тоской. — Помните похороны нашей бабушки? — Где мы буквально чуть не задушили друг друга? — Именно. — Как я могу забыть? — качнул головой Чак. Он снова повернулся к Айзеку. — Джимми был единственным, кто удерживал нас от убийства друг друга. — Мы не ладили, — закатила глаза Амара, улыбаясь. — А Джимми всегда был миротворцем. — Уверен, что так и было, — добродушно улыбнулся Айзек. Глаза Кастиэля кололи слёзы. Его душа блуждала, он скованно поднялся. Майкл окликнул его, его голос был мягок, чтобы не устраивать сцену, но Кастиэль проигнорировал старшего брата. Ему нужен был напиток. Что-то крепкое. Желательно отбеливатель. Приглушённые голоса из кухни. «Они хорошо пахнут. Касси всегда рассказывал о том, какой ты отличный повар». Это была Анна? — Касси, — Майкл появился в дверях гостиной и остановил брата. — Что случилось? — Ничего, — Кастиэль опустил взгляд. — Я иду за напитком. Всё это немного... — Прости, если Габриэль тебя раздражал... — Дело не в этом, — качнул головой Кастиэль, бросая взгляд на Чака и Амару, всё ещё говоривших с Айзеком. Он видел отстранённость в глазах дяди и задавался вопросом, как странно должно быть, когда трое братьев и сестёр сокращались до двоих. Он думал о том, как странно было бы, если бы один из его братьев или сестёр умер, и его сердце болело ещё сильнее от сочувствия к его тёте и дяде. Словно дети, братья и сёстры вместе составляли картину, даже во взрослом возрасте, картину их родителей и их воспитания, блюд, которые их мать готовила для них, или историй, которые рассказывал их отец. И в тот момент, когда часть этой семьи умирала, картина становилась неполной. Расколотой. Расколотая, решил Кастиэль, была подходящим словом. Подходящим для всего. Подходящим для того, как он себя чувствовал без своего любимого отца, его направляющей руки, его утешителя. Джимми был хорошим человеком. Блестящим человеком. Человеком, который поощрял эксцентричность Кастиэля, возможно, немного слишком сильно, но, помимо этого, не сделал почти ничего плохого за все свои годы на этой зелёной земле. — Хорошо, — рука Майкла скользнула на плечо Кастиэля. Он сжал его на мгновение. — Увидимся через минуту. Майкл ушёл и снова сел. Кастиэль вернулся к кухне и увидел ярко-рыжие волосы Анны и то, как она повернула голову, чтобы пристально смотреть на кого-то; но дверь блокировала его обзор, и он не мог увидеть, кто это. — Я не знаю. Кастиэль знал этот голос. Хриплый и завораживающий, каким-то образом одновременно эмоциональный и отстранённый, закрытый от мира. Кастиэль знал этот голос. Девять лет. Девять лет он не слышал его. Кастиэль вышел в дверной проём. — Может, мне стоит уйти... — сказал ранее бестелесный голос. Но теперь Кастиэль видел его владельца, мог видеть мягкие, потрескавшиеся, розовые губы, произнёсшие эти слова, мог видеть неохотно искренние глаза их владельца, его густые русо-каштановые волосы, аккуратно причёсанные для этого случая, наклон его мускулистых плеч и его неловкую кривизну ног. Кастиэль видел Дина. И Дин хотел уйти. Кастиэль был убеждён, что Дин даже не придёт. А теперь он хотел уйти. Обернувшись, Дин заметил Кастиэля, и зрительный контакт с ним, казалось, смывал эти девять лет изоляции, забвения, боли и исцеления за одно мгновение, словно волны на мягком песчаном пляже. А затем все эти девять лет вернулись при виде пристыженного взгляда в глазах Дина; и Кастиэль больше не был восемнадцатилетним, но ему напомнили о том времени, когда он был таким, о том, когда он любил своего лучшего друга больше, чем мог выразить, и когда его лучший друг не испытывал к Кастиэлю ничего подобного в ответ. Очевидно, то, что твой лучший друг влюблён в тебя, не мило, не забавно и не прекрасно, когда ты мальчик, и твой лучший друг — тоже мальчик. По крайней мере, так, казалось, думал Дин. Смотреть на Кастиэля сейчас, должно быть, было странно для Дина, гадая, где они сейчас находились, будучи совершенно неуверенным. Но Кастиэль знал, где они находились: при наличии выбора, он бы никогда больше не заговорил с Дином Винчестером и не увидел его. Он бы забыл прошлое, забыл сердечную боль и продолжал бы брести по своей унылой жизни, неуклонно находясь в неясном пространстве между линиями относительного удовлетворения и грызущей неудовлетворённости. Такой стала его жизнь. Только теперь линии удовлетворённости и неудовлетворённости приходилось преодолевать без отца. Дин ничего не сказал, лишь смотрел на Кастиэля так, будто не мог чувствовать себя более неловко, и, честно говоря, мог ли Дин быть ещё более гетеро?! Несмотря на все его притворные проявления толерантности, Кастиэль смог распознать и отвращение, и разочарование в глазах Дина, когда Самандриэль прощался с Кастиэлем, поцеловав его на вечеринке у Чарли все те годы назад. — Дин принёс печенье, — сказала Анна, нарушая тишину между Дином и Кастиэлем. Кастиэль не хотел говорить. Дин, судя по всему, не мог. Она услужливо подняла одну из тарелок, и взгляд Кастиэля мельком перешёл на неё, отрываясь от тела Дина. «Печенье?» Что-то вроде волны ностальгии накрыло Кастиэля и заполнило его лёгкие, горькие от соли. Нет, подождите. Это были его слёзы. Он не мог не вспомнить об этом, не вспомнить о первом дне, когда он встретил прекрасного мальчика через дорогу, с глазами цвета травы после летнего дождя, с кривыми зубами, которые позже исправили брекетами, на которые Дин жаловался каждый день в течение двух лет; с россыпью веснушек, разбросанных по его лицу так же случайно и очаровательно, как рассыпанные звёзды на небе. Он не мог не вспомнить о печенье, которое принёс Дин, и об играх, в которые они играли, о том, как застенчив и напуган был Кастиэль, а затем внезапно почувствовал, словно вернулся домой или скользил в тёплые, мягкие воды. Что-то внутри нарастало в груди Кастиэля, как крещендо, — шум, боль, отчаяние, которое заполнило его полностью, разворачиваясь через его конечности, пальцы ног и кончики пальцев, а затем так же быстро умерло, и внезапность его исчезновения грозила тем, что колени Кастиэля подогнулись бы. Он смотрел на Дина. — Я думал, ты не придёшь... Он думал, что Дин никогда не придёт, думал, что Дин не вынесет наличия друга-мужчины, который когда-то испытывал к нему чувства — любил его, любил всем сердцем. Он думал, что никогда больше не увидит Дина, надеялся, что ему не придётся, и всё же... Теперь он стоял на кухне своего старого дома, дома своего детства, и Дин стоял там же, словно время не прошло, словно Джимми мог быть в гостиной — смотрит свои документальные фильмы, читает книгу или сидит в кабинете за работой, или возится в саду с розами. Потерянная любовь и потерянный отец. Один здесь, сейчас, другой ушёл. Дин, казалось, не мог ответить на вопрос Кастиэля, словно он мог понять, о чём думал его некогда лучший друг, словно он мог прочитать всё разочарование, замешательство и муку в сердце Кастиэля при мысли о том, что они с Дином когда-то делили, и как Дин мог делить так много с кем-то, кто, по-видимому, значил для него так мало. — Я... Этот гласный звук, в частности, продолжал формироваться в горле Дина, и когда-то, Кастиэль был уверен, он нашёл бы это забавным. Теперь он просто находил это утомительным. Наконец, Дину удалось заговорить по-английски: — Привет, Кас. Девять лет. Девять лет после отвержения, которое почти уничтожило Кастиэля, и это всё, на что был способен Дин. Он был пьян, что ли? Честно говоря, это бы его не удивило. Девять лет. И, по-видимому, предшествующие им четырнадцать лет ничего не значили для Дина. Или, может быть, и нет. «Привет, Кас» было их приветствием — или, скорее, приветствием Дина — на протяжении столь долгого времени. Оно было знакомо, и оно причиняло боль, и, конечно, Дин ничего не знал о шиве, поэтому понятия не имел, что так не принято приветствовать скорбящих, и Кастиэль снова злился. То, что Дин мог прекратить общение с Кастиэлем после той близости, которой они делились, — это одно; то, что он мог вернуться в день похорон отца Кастиэля и вести себя так, словно время не прошло, словно им обоим по-прежнему восемнадцать и между ними не было боли — или, скорее, что боль Кастиэля не имела значения, — это почти возмущало Кастиэля. Девять лет. Он сдержал свою ярость и горечь. — Можно мне чего-нибудь выпить? — Конечно, — нахмурилась Анна, с тревогой переводя взгляд с Дина на Кастиэля. Пожалуйста, ничего не говори, безмолвно умолял Кастиэль свою двоюродную сестру одним лишь выражением лица. Не спрашивай, что не так. Не спрашивай, что случилось. — Что тебе принести? Он почти обмяк от облегчения. Дин, казалось, не мог смотреть ни на одного из них. Что не было сюрпризом. — Виски? — Кастиэлю с трудом удалось пошутить наполовину. Безнадёжность заполнила клетку его груди. Дин возобновил свой пристальный взгляд. — Воды, спасибо, — Кастиэль изменил свою шутку на серьёзную просьбу. — Или... чай? — Без проблем, — Анна подарила кузену небольшую улыбку. Кастиэль позволил ей утешить его в его резонансе уныния и печали. — Зелёный? С мятой? — Зелёный, — ответил Кастиэль. Затем он шмыгнул носом, опуская взгляд. Он мог различить, как тело Дина ёрзало на периферии его зрения, сообщая о степени неловкости зеленоглазого мужчины. Он снова ёрзал, словно собирался уйти. — Так что я думал, ты не придёшь, — сказал Кастиэль, заставляя себя снова посмотреть в этот нефритовый взгляд. Дин неловко сжал руки в кулаки и сунул их в карманы, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Даже в сжатых кулаках Дина его тело всё ещё слегка подёргивалось, словно это был самый унизительный опыт в его жизни, словно он желал оказаться за тысячу миль отсюда. Дин повзрослел. Конечно, повзрослел; ему сейчас было двадцать семь, в январе исполнилось бы двадцать восемь, он определённо больше не был подростком и приближался к концу своей молодости; и если судить по рассказам Джимми, годы с тех пор, как Кастиэль в последний раз видел Дина, не были к нему особенно добры. Морщинки от смеха. Морщинки беспокойства. Лёгкая щетина. Очерченная челюсть, каким-то образом одновременно мягкая и мужественная. Озабоченное выражение лица. Черты, склонённые в печали. Что-то отстранённое в этих теперь незнакомых, хотя, если быть честным, совершенно знакомых зелёных глазах. Что-то во взгляде Дина имело ту же природу, что и у испуганного животного, запертого в горящем лесу. Очевидно, он не спал: глаза слегка покраснели, по ним ползли паучьи вены, а под ними, над скулами, залегли тёмные сине-фиолетовые круги. Кастиэль хотел быть критичным и пренебрежительным к Дину и его внешности, хотел думать о ней сурово и о том, как Дин постарел, но... Что ж. Он не мог. Дин был прекрасен. Всё ещё. Зелёные, сверкающие глаза и густые каштановые ресницы. Кожа немного бледная и веснушчатая, с чем-то тёплым в подтоне, словно тихий треск небольшого огня. Приглушённое внимание к Кастиэлю, но его разум, очевидно, кипел и вспыхивал идеями, тревогами и мыслями, и они мерцали в выражении лица Дина. Кастиэль хорошо знал Дина. Всё ещё. Мог распознать все его мыслительные процессы, все его чувства. Так почему же он был настолько глуп, чтобы надеяться, что Дин не гетеро? — Я... э-э... мне пришлось переделать печенье, — объяснил Дин. — Я уронил первую партию. Что ж. Это звучало как нечто, что он мог бы сделать. Взгляд Кастиэля скользнул к тарелкам на столе. Печенье. Точно так же, как в день их первой встречи. Что это было, извинение? Извинение за все годы молчания? За то, что Дин никогда не связывался с ним? За то, что Дин никогда не заходил, когда Кастиэль навещал свой старый дом, возвращаясь из Англии? Это был намёк на дружбу, которая у них когда-то была, признание сентиментальности, признание чувств, даже если эти чувства не были романтическими, а чисто платоническими? Говорил ли Дин, что скучал по Кастиэлю? Или, что более вероятно, Кастиэль вкладывал в этот простой жест слишком много смысла, и это, по сути, было просто печенье? Что ж, это звучало гораздо правдоподобнее. Кастиэль почти рассмеялся, но боль этого события каким-то образом не позволяла его груди сделать это. — Я бы не пропустил это ни за что на свете, — сказал Дин. «Что?» Взгляд Кастиэля снова метнулся к Дину. Его глаза жгли, и он желал, чтобы мог повернуть время вспять и, возможно, изменить мнение Дина, каким-то образом заставить Дина любить его так, как Кастиэль любил Дина. — Ты, э-э... — попытался Кастиэль. Говорить сейчас было больно, по какой-то причине. — Ты принёс печенье в тот день, когда мы впервые встретились. Дин открыл рот, но не ответил. Он помнил? Или только что вспомнил? Ему было стыдно? — Ты помнишь это? — спросил Кастиэль. Дин слабо кивнул, с приоткрытым ртом, влажными глазами. «Ему было грустно? Почему ему было грустно?» — Да, — подтвердил он. — Конечно. «Дин помнил». «Дин помнил». И на мгновение Кастиэль забыл о всей боли, отвержении и всех своих печалях, и его захлестнуло сладкое, мягкое ощущение чистой ностальгии. — Ты... это тот же рецепт? С мускатным орехом? — удалось спросить Кастиэлю. Дин яростно моргнул, кивая прерывистыми движениями в подтверждение. — Да... — ответил он. Кастиэль не мог поверить, что Дин помнил. Всё ещё. — Да, это он. Кастиэль плотно сжал губы и кивнул. Он напомнил себе, пусть и без особого энтузиазма и разбитым, что должен закрыться от Дина Винчестера. — Мне всегда нравился именно этот, — коротко сказал он. — Да, — сказал Дин. — Я знаю. Кастиэлю не дали ни мгновения, чтобы попытаться расшифровать, что именно Дин имел в виду, он мог лишь прищуриться на миллисекунду, прежде чем Анна неловко кашлянула, прерывая пару и их задумчивое, неловкое, осторожное молчание. Дин вздрогнул от звука голоса двоюродной сестры Кастиэля. — Твой чай, Касси, — она вложила чашку в руки Каса. Дин отвёл взгляд. Казалось, его губы невольно скривились, а руки снова дрогнули. — Спасибо, — сказал Кастиэль. Он хотел уйти. И он так и сделал. Вернулся в гостиную, оставляя зеленоглазого, русоволосого мужчину позади себя. Надеюсь, хотя, вероятно, и нет, навсегда.