Построить дом

Кастиэль вернулся в гостиную и увидел, что Габриэль пересел на его место, а Майкл — на место Габриэля. И хотя это означало, что он больше не был зажат между ними, он всё равно не хотел сидеть с ними. Он заметил Мару, сидящую на полу с тарелкой еды, и улыбнулся. Чак был увлечён беседой с Мэри Винчестер, которая подняла взгляд, когда он вошёл, но, к счастью, не попыталась заговорить с Кастиэлем. Это наполнило его облегчением. Он сел на пол напротив Мары и скрестил ноги. — Мара, — сказал он, — почему ты сидишь тут совсем одна? Мара пожала плечами. — Взрослые здесь скучные. Кастиэль не смог сдержать невольного смешка, вырвавшегося у него при этих словах. — Да, я знаю это чувство. — Мне жаль дядю Джимми, — сказала она. Кастиэль опустил взгляд. — Он мне нравился. — Мне тоже, — ответил Кастиэль, и горло его перехватило. — Он был замечательным отцом. — Мне нравилась его стряпня. — Мне тоже, — искренне улыбнулся Кастиэль. — Он всегда использовал еду, чтобы поднять мне настроение. — А мой папа вообще не умеет готовить. — Не умеет? — Кастиэль тихо, немного грустно рассмеялся. — Ну, я уверен, он хорош в других вещах. — Это так, — согласилась Мара. — Он отлично придумывает игры. А твой папа так делал? — Немного, — подтвердил Кастиэль. — Ему больше нравилось рассказывать мне истории. А потом, когда я стал достаточно взрослым, читать их. — Ты показывал ему все свои истории? Кастиэль опустил взгляд и покачал головой. — Нет.  — Нет. Некоторые были слишком особенными, чтобы делиться ими. Он сказал это. Затем он добавил, что Джимми понимал, как важно иметь вещи, которые являются особенными и личными, и не возражал против того, что Кастиэль не делился некоторыми своими историями. Кастиэль не мог поделиться ими даже с издателями; не мог поделиться ни одной строчкой своей поэзии с издателями и, как он думал, не сделает этого, пока жив. Это было слишком интимно и слишком важно. — Привет, — раздался над Кастиэлем голос, весьма кстати прервав его меланхоличные размышления напоминанием о том, что, а вернее, о том, кто их изначально вызвал. — Я принёс тебе... Кастиэль поднял взгляд на Дина, и этого, казалось, было достаточно, чтобы Дин почувствовал себя настолько неловко, что не смог закончить фразу, а паника сделала его лицо пустым. Конец фразы Дина прозвучал совершенно невнятно, и Кастиэль закатил глаза, на удивление горько и ещё более устало — и от выходок Дина, и от естественной депрессии, сопровождающей этот день. Он посмотрел на тарелку в руке Дина. И обнаружил, что тронут внимательностью этого жеста. Он немного неловко пошевелил руками, прежде чем ответить. — О, — сказал он, почему-то не в силах преодолеть удивление от того, что Дину, похоже, не всё равно, забирая тарелку у него и чувствуя себя так же настороженно, как в день их первой встречи. Только теперь у него не было Джимми, который мог бы положить успокаивающую руку ему на плечо или пробормотать утешающие слова на ухо Кастиэлю. — Спасибо. Дин кивнул, подарив Кастиэлю весьма неубедительную улыбку. — Вы тоже знали дядю Джимми? — спросила Мара у Дина. — Я... э-э... — Дин с трудом подбирал слова, яростно моргая. Кастиэль узнал это выражение на лице Дина; тот паниковал от необходимости говорить о чувствах, в чём он всегда был, бесспорно, ужасен. — Да, — подтвердил он. — Знал. — Вы друзья с Кастиэлем? — спросила Мара. Дин сглотнул, посмотрев сначала на неё, затем на Кастиэля. Она неосознанно задала самый заряженный вопрос, какой только могла задать. Внутри у Кастиэля всё задрожало, затем он собрался с силами, закрыв своё сердце от боли, которая шла рука об руку с нежеланием Дина отвечать. — Я... — Дин беспомощно уставился на Кастиэля, не в силах подобрать слов в ответ на, казалось бы, совершенно невинный вопрос Мары. «Что не так с Дином? Почему он ведёт себя так странно?» Что ж, Кастиэль знал почему, если задуматься. Поэтому он, необъяснимым образом, сжалился и проявил милосердие к своему некогда лучшему другу. — Мара, это Дин Винчестер, — объяснил он. — Раньше он жил в доме напротив этого. — В зелёном? — Именно, — подтвердил Кастиэль. — Значит, он был твоим соседом? — спросила она. Кастиэль слабо улыбнулся и кивнул. — Был. «Сосед» не совсем передавал суть. Это едва ли могло отразить глубину и искренность их с Дином прошлых отношений. Но он не сказал этого. Мара снова посмотрела на Дина. Дин смотрел на неё, всё ещё явно напуганный. — Кастиэль обычно живёт в Европе, — заявила она, словно это было самое впечатляющее, что она знала. Кастиэль чуть не расцвёл от равных долей гордости и смущения. Улыбка Дина в ответ на эти глубокие карие глаза была почти искренней. Почти. Если бы Кастиэль правильно обыграл это в своей голове, он мог бы притвориться, что Дин гордится Кастиэлем, выглядит гордым за всё, что он сделал. Но читал ли Дин хоть одну из книг Кастиэля? Кастиэль чуть не фыркнул. «Нет». «Нет. Конечно, нет». Какая глупая мысль. Какое глупое желание. — Я слышал, — рассмеялся Дин. Он устроился на полу рядом с Кастиэлем и девочкой, скрестив ноги, как и они. Он спохватился, покраснев, и посмотрел на Кастиэля взволнованными глазами — нормально ли это? Нормально ли это, учитывая всё? — словно спрашивал он. Кастиэль мог прочитать этот взгляд. Кастиэль мог читать Дина. Всё ещё. Всё ещё он слишком хорошо знал и помнил другого мужчину. Он лишь слегка пожал плечами и отвернулся, давая Дину понять, что он, безусловно, не рад этой ситуации, но справится с ней, по крайней мере, пока. Все раны в его сердце всё ещё болели. И на мгновение он возненавидел Дина за то, что тот пришёл сегодня, даже если раньше он желал или, скорее, неохотно надеялся, что Дин придёт. Он ненавидел его за то, что тот был таким эгоистичным и отвлекал Кастиэля в день, который должен был быть посвящён его отцу, целиком и полностью его отцу, и тому, как Кастиэль осмыслял утрату, которую его жизнь, несомненно, понесёт в результате смерти Джимми. Горечь и обида обжигали его, и почему-то Кастиэль чувствовал себя таким же злым на них, как и на Дина. — А где обычно живёте вы? — спросила Мара. Дин громко сглотнул. Кастиэль смотрел на тарелку, которую передал ему Дин, отказываясь смотреть куда-либо ещё, тяжело нахмурившись. Он чувствовал себя так, словно был подвешен в эфире, крошечные стеклянные нити удерживали его совершенно неподвижно, обездвиженно, и что в любую секунду они могли порваться или уронить его, или и то, и другое. Вокруг него не было ничего; тишина; он начинал ныть, думая о своём отце и о том, сколько времени он провёл с Дином и его отцом одновременно, и желал, чтобы он мог вырезать Дина из своей жизни, мог вырезать свои воспоминания сейчас и оставить те воспоминания о нём и его отце, только о нём и его отце, без горького привкуса Дина, чтобы не отравлять их. — Э-э... — Дин кашлянул, неловко поперхнувшись. Почему он постоянно чувствовал себя так неловко? Это было делом Кастиэля, а не Дина. Дин был уверенным, высокомерным, он ухмылялся и смотрел почти на всех своих сверстниц женского пола так, словно хотел их трахнуть. — Не в Европе, — рассмеялся он. — И больше не в зелёном доме напротив этого. Я живу в городе, близко к работе... — Кем вы работаете? — спросила Мара. Дин ёрзал на месте, чувствуя неловкость. Кастиэль наблюдал, следя за тем, чтобы держать голову опущенной, глядя из-под ресниц, всё ещё хмурясь. — Ничем таким крутым, как Кастиэль... — Он покачал головой. — Просто... Так, занимаюсь разными мелкими делами. Я преподаю музыку старшеклассникам, даю уроки игры на гитаре и иногда выступаю в «The Roadhouse...» — О, — Мара, казалось, потеряла интерес. Обычно Кастиэль бросил бы на неё взгляд, чтобы отчитать за такое пренебрежение, но он заставил себя не обращать внимания, почувствовав при этом горький триумф. В любом случае, всё, что он мог сейчас делать, — это молча смотреть на Дина. — Кастиэль — писатель, — констатировала она. Дин выдавил ответ, который был настолько коротким и лаконичным, что Кастиэль мог бы разбить им собственное сердце. — Я знаю. И теперь Кастиэль чувствовал себя ещё более растерянным, чем когда-либо. Скучал ли Дин по нему? Он вёл себя так, словно скучал, и всё же его действия за последние девять лет — или их отсутствие — убедили Кастиэля, что Дин никогда ничего особо не чувствовал к Кастиэлю. Совсем. Кто мог так полностью вычеркнуть человека? Кто мог сделать что-то подобное так абсолютно с человеком, который предположительно был его лучшим другом почти всю жизнь? — Вы будете скучать по папе? — Мара повернулась к Кастиэлю и посмотрела на него любопытно, искренне, с тем самым искренним выражением, которое могут принимать только дети. Дин неловко перебирал пальцами, и этот жест сбивал Кастиэля с толку ещё больше. Безусловно, было неудивительно, что Дин чувствовал себя неловко, находясь здесь, но почему он был таким нервным и дёргался? Он двигался как маленькое испуганное животное, услышавшее выстрелы в лесу, а не тот высокий, забавный, уверенный в себе молодой человек, которого Кастиэль когда-то знал. — Буду, — Кастиэль опустил взгляд, взял миндальный орех и рассеянно постучал им по тарелке. Этот звук был каким-то образом одновременно звонким и пустым, он заземлял его и отвлекал от грызущей меланхолии в животе, которая опустошала его и заполняла полностью, как паразит. — Да... — подтвердил он отстранённым голосом. — Но это нормально. Он замолчал, губы приоткрылись, медленно вдыхая и выдыхая, всё ещё глядя в пол. — И грустить об этом нормально. Это напоминает мне о том, как много он для меня значил. О том, что он был хорошим человеком. И он был таким. Он действительно был хорошим человеком. Кастиэль снова поднял взгляд на Мару и улыбнулся сжатыми губами сквозь влажные глаза. Эти слёзы не жгли его — они просто топили. — И я не пожелал бы себе никакого другого отца. Никогда. Даже если бы этот новый отец никогда не мог умереть. Я бы каждый раз выбирал твоего дядю Джимми. И он говорил это искренне. Его папа был идеален во всех отношениях, казалось теперь. Ну, во всех отношениях, кроме своей смертности. Мара встала и потянула Кастиэля к себе для объятий. Он неловко, сквозь слёзы, рассмеялся, когда она, стоя как минимум на голову выше него, пока он сидел на полу, крепко обняла его. — Я пойду искать Бет, — сообщила она. — Надеюсь, тебе скоро станет лучше, Кастиэль. Кастиэль слабо улыбнулся. — Спасибо, — искренне произнёс он. Он снова опустил взгляд в пол и избегал взгляда Дина, несмотря на то, что чувствовал, как взгляд того жжёт его профиль. — Значит, это была твоя... — неловко начал Дин. Кастиэль мысленно застонал. Хватит. Хватит. Он больше не хочет разговаривать с Дином, говорить о чём бы то ни было. Ему было всё равно. Он жил дальше. Он хотел горевать. Неужели Дин не мог просто дать ему горевать в мире? — Двоюродная племянница, — Кастиэль плотно сжал губы. — Дочь Мюриэль. — У Мюриэль есть дочь? Дин заговорил внезапно, как тогда, когда они были подростками, с удивлённым, уверенным недоверием восемнадцатилетнего. Но они с Кастиэлем были не теми, кем были раньше, и это была вина Дина, так что ему просто стоило прекратить. Кастиэль снова посмотрел в эти зелёные глаза. Он убедил себя, что они не такие уж красивые. Они не были цветами драгоценных камней или воплощённой природой; не изумрудами и не мхом. Они были цвета плесени. Детских соплей. Его губы не были цвета роз, они были цвета солнечного ожога. Его веснушки не были созвездиями, они вполне могли быть шрамами от угревой сыпи, они были пятнами на плоти бездумного человека, который обошёлся с Кастиэлем бездумно, и они не были чарующими, они были лишь дальнейшими несовершенствами Дина и его характера. И, конечно, гипермаскулинность Дина была не привлекательной, а только раздражающей; его голос был не хриплым, а грубым и наигранным; чувство юмора Дина было пошлым, шумным и незрелым, и в нём почти не было ни капли остроумия; Дину не хватало сосредоточенности, он был громким, гиперактивным и непостоянным в работе и мышлении — ненадёжным, по сути, — Кастиэль всегда это знал. Дин был напористым, бестактным и сверхчувствительным, и Кастиэль был рад избавиться от него. — Очевидно, — он сверкнул взглядом на Дина, который сжался на своём месте и сделал болезненное, полное раскаяния выражение лица. — Ладно, извини. Глупый вопрос. — Он нахмурился, глядя в пол, и снова неловко перебрал пальцами. Кастиэль сжал челюсть и закалил своё сердце против действий Дина, которые когда-то были бы для него самой трогательной вещью на планете. — Так она сейчас замужем? — За Дэниелом, — просто ответил Кастиэль. Он желал, чтобы Дин оставил эту тему, перестал пытаться навязать разговор. Почему он вообще пытался это сделать? Было слишком поздно; прошло девять лет полного молчания, слишком поздно. — О, — Дин сглотнул. Он уставился в пол, и Кастиэль наблюдал, как дрогнуло его выражение лица. От чего именно, Кастиэль не мог разгадать. — Так... Мара, — неловко замялся Дин. — Внучка Амары? — Внучка Амары, — отстранённо подтвердил Кастиэль. Тишина. Слава богу. Кастиэль почувствовал облегчение. Так почему же это так больно? — Что ж, мне, наверное, пора вас не отвлекать, — начал Дин, вставая и делая дрожащий вдох. Наконец, Кастиэль поднял на него взгляд. Зрелище, которое предстало перед ним, удивило его тем, как оно перехватило дыхание. Зелёные глаза. Зелёные глаза, которые раньше казались ему такими непринуждённо красивыми, и от которых теперь Кастиэль должен был полностью отгородиться, чтобы не чувствовать, не чувствовать слишком много, не чувствовать ничего. Розовые губы. Мягкая, сильная челюсть. Каштановые ресницы. Веснушки, как звёздное небо. Дин замер, Кастиэль практически видел, как нервный вдох застрял в его горле. И вдруг Кастиэль перестал чувствовать ненависть к Дину. Это было так сбивающе с толку, эти метания эмоций, но Кастиэль едва ли мог винить Дина за то, что случилось девять лет назад, даже если это причинило ему боль, которую не передать словами. — Спасибо... — нахмурился он, медленно дыша, умудряясь смотреть сквозь Дина и думать о прошлом, которое они разделяли вместе. — Спасибо, что пришёл. И за печенье. Тебе не обязательно было это делать, и я знаю... — Он сглотнул, отводя взгляд. Его сердце болело от шквала болезненных воспоминаний. Он моргнул, борясь с искушением слёз. — Просто... спасибо. Дину каким-то образом удалось вздохнуть, вообще не делая вдоха. — Я хотел быть здесь для тебя, — честно ответил он, облизывая губы. По какой-то причине Кастиэль на самом деле умудрился поверить ему. — Не пропустил бы это. — Он сглотнул и поморщился, словно это было особенно больно произносить. — Никогда. Впервые за девять лет Кастиэль улыбнулся Дину. И он действительно имел это в виду. Даже если это причиняло боль. — Спасибо, Дин.