Построить дом

Итак, Дин ушёл. Снова. Кастиэль закатил глаза. Словно он должен был ожидать чего-то иного. Но что произошло за те девять лет, что Кастиэль не видел Дина? Почему Дин сейчас такой неловкий? Что сделало Дина настолько явно несчастным за годы проживания Кастиэля в Англии? И что ещё важнее, почему Кастиэлю до сих пор не всё равно?! В любом случае, теперь всё утихло, и Мэри с Сэмом тоже ушли, а Чак решил отвезти Сэма домой, вместо того чтобы это сделал Дин, хотя Чаку не следовало садиться за руль; не следовало покидать дом, он должен был оставаться внутри и оплакивать кончину своего брата. Но мальчики Винчестеры, похоже, снова встали на пути этого. Потому что, судя по всему, сегодня они устроили драку. Не то чтобы Кастиэлю было не всё равно. Не то чтобы он вообще мог заставить себя волноваться. Кто-то постучал в дверь. Почему они стучат? Разве они не понимают, как работает шива? В коридоре раздались голоса. Кастиэль мрачно смотрел на один из книжных шкафов, который теперь казался заполненным сотнями и сотнями призраков, а не любимыми романами и трудами его отца, стоявшими на легко досягаемом расстоянии от дивана. «Введение в библейский иврит»; «Преимущество интроверта»; «Королева фей»; «Проблема боли» — если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил Кастиэля о полном характере его отца, он показал бы ему любимое содержимое этого шкафа, с их сломанными корешками и заляпанными страницами. Джимми Новак, как и Кастиэль, не был человеком, которому было легко поддерживать порядок, особенно когда он любил вещи. Его книги были — были — яркими признаками этого. Некоторые, когда их открывали, роняли листы страниц на пол, другие были скреплены скотчем, исписаны, с закладками, наполовину прочитаны, перечитаны, пересмотрены, обожаемы. И что теперь будет с этими книгами? Любимые вещи Джимми, единственные земные вещи, которые он ценил, куда они теперь денутся? И что будет с домом? Домом детства Кастиэля — его продадут? Эта мысль разбивала ему сердце; Кастиэль вырос здесь, учился и развивал здесь свою душу, заводил здесь друзей, у него было больше воспоминаний, чем он мог пересчитать... этот дом сформировал его, создал его, так же как и его отец, и он был зеркалом его отца и всего, что Кастиэль потерял, идеальный портрет всего этого... ...Вот почему, в равной степени, мысль о том, чтобы остаться здесь, заставляла Кастиэля чувствовать себя очень плохо. Голоса переместились на кухню. Кастиэль пустым взглядом смотрел на книжный шкаф и размышлял о том, как больно ему было бы читать или даже переставлять любую из книг здесь. Люди и болтовня вокруг него расплывались в его зрении и в ушах, приглушаясь и затуманиваясь, пока не становились неразличимыми и не стирались почти полностью из его мыслей. Что-то вырвало его из мыслей — словно рыбу, вытащенную из воды. В комнате витал знакомый до боли аромат. Все, кроме его ближайшей семьи, уже ушли, и это сладкое, тёплое нечто наполняло ноздри Каса, разворачивалось в его уме и пробуждало больше подавленных воспоминаний, чем было желанно здесь. Кастиэль встал и последовал за запахом по коридору к дверному проёму кухни, его мысли были далеко. Он лишь наполовину осознавал своё окружение, каким-то образом присутствуя и отсутствуя одновременно, слушая и мечтая. И приглушённые звуки превратились в различимые голоса. Он выглянул из-за открытой дверцы. Его желудок резко свело. Дин. Снова. Почему он вернулся?! — ...Если бы я мог найти кого угодно, чтобы завести со мной ребёнка, я бы это сделал, — он рассмеялся тем грубым, неубедительным смехом, который всегда следовал за чем-то самоуничижительным, слетавшим с его губ. Кастиэлю до боли захотелось закатить глаза. «Прошу, — горько подумал он про себя, — должны быть сотни женщин, умоляющих родить от тебя детей. Ты просто недостаточно хорошо приспособлен, чтобы осесть с любой из них или даже захотеть этого». Дин вообще любит детей? Кастиэль сомневался. Его подчёркнуто мужественная внешность и замашки крутого парня, которыми он пытался прикрыть свою неуверенность, не оставляли много места для любви к детям. Взгляд русоволосого мужчины метнулся к Кастиэлю, и его глаза расширились от чего-то одновременно глубоко пристыженного и болезненно шокированного. Кастиэль мог бы ударить Дина тем выражением, что было на его лице; мужчина казался пристыженным до смерти от того, что встретился взглядом с Кастиэлем при этом заявлении о создании семьи и случайном взгляде на другого мужчину, когда он это произносил. Он практически видел, как на губах Дина готово было сформироваться «я не гей». Но вместо этого из тёмно-розовых губ Дина вырвался уродливый, хриплый всхлип. — Дин, — нахмурился Кастиэль. Словно Дин когда-либо захотел бы детей, голос в глубине его головы продолжал одновременно кипеть и горько смеяться. — Я думал, ты ушёл? — Я... — Дин безнадёжно замялся. Он никогда не был особенно красноречивым человеком, и, похоже, сейчас ещё меньше. — Я просто... я вернулся... Ну, очевидно. Кастиэлю отчаянно захотелось снова закатить глаза, чтобы доказать Дину, что он теперь не чувствует к нему ничего, кроме обиды и явной неприязни. — Дин испёк брауни, — сияя, вставила Хаэль, вмешиваясь в тишину, которая заполнила воздух между двумя мужчинами, словно дым. «О». «О». «Вот откуда был этот запах». Этот аромат — знакомый, тёплый, до боли родной — был настолько домашним, что Кастиэль едва не задохнулся от нахлынувших воспоминаний. — О, — Кастиэль едва не задрожал, но подавил это изо всех сил, на которые был способен, а их, похоже, было очень мало. — Спасибо. Знаешь, тебе не обязательно постоянно приносить еду... — Нет, очевидно, — Дин замотал головой в ответ Кастиэлю почти в панике. — Я просто... я просто подумал о том, в чём я хорош, понимаешь? В смысле, что я мог бы сделать для тебя... и это немного, но я просто хотел... Майкл вошёл в комнату, излучая своё обычное мрачное любопытство. Дин прекратил свою болтовню. Возможно, столкнуться со старшим братом Кастиэля после всего произошедшего было немного слишком. — Хаэль, думаю, мы сворачиваемся, — заявил он своим обычным серьёзным тоном. — Дождь снова начался. Может, проходит буря... о, — он заметил Дина и замер с тем, что казалось намеренной театральностью. Хотя он, безусловно, не тягался с Габриэлем, Майкл определённо имел склонность указывать на драму в личной жизни Кастиэля вовремя произнесёнными «о» и «ах». — Я думал, ты ушёл? — нахмурился он с любопытством в сторону Дина. — Я вернулся, — ответил Дин, его голос был странно хриплым, а выражение лица пустым от паники. — Мы видим, — Кастиэль едва не вздохнул, закатывая глаза на неловкость Дина. Честно говоря, в чём проблема у другого мужчины? Кастиэль собрал разбросанные по комнате чашки и поставил их у раковины. Дин выглядел обиженным. Какое право он имел быть обиженным?! — Зачем? — спросил Кастиэль следом, потому что, честно говоря, не имело никакого смысла, чтобы Дин хотел возвращаться, и этот вопрос жёг его собственным отчаянием получить ответ. — ...Я думал, они... брауни, в смысле... — Дин барахтался. Полностью, абсолютно барахтался. И у Кастиэля не было ни малейшего намерения помогать ему; внезапно вся горечь, которая жгла его девять лет назад и медленно разбавлялась за время его пребывания в Великобритании, вернулась с яростью. — Я думал, они могут заставить тебя почувствовать себя лучше, я не... К несчастью, вошёл Габриэль и, хотя и неосознанно, помог Дину выбраться из его словесной колеи. — Что это за запах? Божественно. — Дин испёк брауни, — пояснила Хаэль. — Серьёзно? — Габриэль ухмыльнулся так широко, что чуть не треснул от удовольствия. — Я скучал по тебе, Дино. За этим заявлением последовало то, как Габриэль притянул Дина в слишком уж драматичные и почти наверняка слишком крепкие объятия. Дин покраснел, подарив одну из своих добродушных улыбок. — Спасибо, Гейб, — он немного неловко похлопал Габриэля по спине, но это едва ли имело значение, потому что в следующую секунду Габриэль уже схватил брауни и запихнул его в рот. Что, как ни странно, ощущалось как какое-то предательство. Это было странно и иррационально, но Кастиэлю было больно от того, что его брат мог быть так дружелюбен с Дином, учитывая, как сильно болело сердце Кастиэля и крошилась его душа из-за зеленоглазого мужчины. — Что? — Габриэль нахмурился на младшего брата, заметив выражение лица Кастиэля. — Они хорошие. Порыв воздуха с раздражением вырвался из глубоких лёгких Кастиэля. — Итак, как ты, Дин? — Габриэль повернулся обратно к веснушчатому мужчине и устроился на стуле. Кастиэль уже знал немало, хотя он был уверен, что не всё, благодаря Джимми. Джимми, который, должно быть, рассказал и Габриэлю. Так почему Габриэль спрашивал? Если учесть всё, это казалось в некоторой степени заряженным вопросом. Дин нахмурился, явно обеспокоенный, возвращаясь к посуде, которую он мыл, его лицо было красным. — Я... — он сглотнул, и Кастиэль вспомнил, как трудно Дину всегда было открываться; как он предпочитал что-то делать, например, ходить, чинить или строить, пока говорил о делах своего сердца. — ...Э-э, вроде того... — Он покусывал губу, над переносицей образовалась складка, дрожавшая особенно раздвоенным образом, словно он не знал, следует ли ему поделиться правдой или солгать. — Хотите честный ответ или вежливый? Габриэль громко рассмеялся. Кастиэль лишь нахмурился. — Я скучал по тебе, — сиял средний ребёнок Джимми Новака, его выражение лица было охвачено привязанностью и лишь слегка насмешливой ностальгией. — Но серьёзно, — это выражение упало и было сменено гораздо более мрачным, движущимся, как волны движутся по песку, одна быстро и плавно сменяемая другой. — Как ты? Уголок рта Дина дёрнулся. Он пожал плечами и опустил взгляд. — Бывало и лучше... Ну, по крайней мере, он был честен, пусть и, надо признать, очень расплывчато. — Что ты имеешь в виду? — надавил Габриэль. Майкл наблюдал за происходящим молчаливыми, настороженными, внимательными глазами. Дин заметно напрягся на несколько секунд. — Ну, вы знаете, как идут дела... — С Сэмом? Габриэль, очевидно, отбросил такт и вежливость, и это заставило Дина ёрзать на месте, захлёбываясь, словно он забыл о невероятном даре откровенности старшего брата Кастиэля. Пришло время Кастиэлю вмешаться. Избавить Дина от мук. — Гейб, — перебил он, эффективно спасая Дина там, где он стоял. — Перестань смущать его. Дин бросил Кастиэлю благодарный взгляд. Кастиэль, писатель, никак не мог заставить себя признать это. Это было слишком больно. — А как насчёт вас, ребята? — спросил Дин, очевидно пытаясь оправиться и самому, и разговору. — Я чувствую... не знаю, будто я был так невежлив, будто я должен делать больше для вас всех... — Мы в порядке, — пожал плечами Гейб, но ответ прозвучал слишком быстро, чтобы казаться естественным или искренним. Кастиэль повернулся, чтобы посмотреть в окно, сердце застряло в горле. Он скучал по отцу. Он скучал по тому, как ему было восемнадцать. Ему было двадцать восемь. Почти тридцать. Что он мог сказать о себе и своих достижениях, кроме нескольких посредственных романов и нескольких курсов скучающих студентов университета? Джимми уже был женат и имел детей в этом возрасте, и, очевидно, он отчитал бы Кастиэля за то, что тот считал это более высоким достижением, чем работа Кастиэля, но... Кастиэль жаждал реализации и знал глубоко в глубине своего сердца, что ему следовало работать усерднее, чтобы его отец гордился им. — Или, — поправился Габриэль с необычно нервным смешком, совершенно не свойственным его обычному характеру, — настолько в порядке, насколько мы могли быть, наверное. Наш папа был хорошим парнем, так что... — Его попытка рассмеяться в конце этого предложения вышла хриплой и совершенно неубедительной, что он, вероятно, и осознал, поскольку звук был резко оборван. — Ну, — вздохнул он теперь. — Знаете. Мы любили его. — Он опустил взгляд, медные волосы упали на его нахмуренный лоб. — Это отстой. Звук подтверждения раздался от Майкла, когда он шагнул к Дину, чтобы вытереть посуду, которую мыл Дин. Кастиэлю захотелось вздохнуть; шива — не время для работы, и Майкл не должен был этого делать, это было почти неуважением к памяти Джимми... — Чудаковатый, но хороший, — хмыкнул старший из братьев Новаков. Дин, казалось, был готов заплакать от этого, хотя его губы приподнялись с тоской. — Он не был чудаковатым, — не согласился Габриэль с почти оборонительным взглядом. — Ты говоришь это, потому что ты тоже чудаковатый, — указал Кастиэль. — Ты писатель, Касси. Это, типа, самая чудаковатая профессия из существующих. — А чем ты сейчас занимаешься, Дин? — перебил Майкл. — Всё ещё работаешь в музыке? Дину вдруг снова стало неловко. — Э-э, — он самозабвенно потёр затылок. — Если это можно так назвать. — Кастиэль нахмурился от того, как прозвучал смех Дина, весь твёрдый, неискренний и самоуничижительный. — Мне пришлось бросить колледж по некоторым... причинам, — он сглотнул, звук был густым и мрачным, как масло. — И я вроде как... начал работать в «The Roadhouse», знаете, у Эллен? В баре, обслуживать столики, такое. И давать уроки музыки детям. Гитара, барабаны, пианино, что угодно. Потом я поступил в общественный колледж, — он покраснел от этого. Кастиэль сверлил его взглядом — неужели Дину действительно так стыдно за себя? По крайней мере, в этом Кастиэль не мог упрекнуть мальчика, которого он когда-то называл лучшим другом: Дин был жертвой тяжёлых обстоятельств, Кастиэль слышал всё это от своего отца: ему пришлось бросить всё, что он делал лучше всего, любил больше всего, ради людей, которых он любил лучше и больше всего: своего брата, своей матери. Почему он был так самоуничижителен? — Что... ну... Он взглянул на Кастиэля, словно темноволосый мужчина должен был что-то сказать на это; что-то язвительное о достижениях или образовании Дина, но теперь сердце Кастиэля болело от мысли, что Дин так разочарован в себе и стыдится пути, который выбрала его жизнь. — Ну, — Дин едва не закашлялся от своего следующего смеха, — думаю, я никогда не был похож на твоего брата, — он жестом указал на Кастиэля, чья сама душа потемнела от этих слов. Он нахмурил брови, обеспокоенный, пока Дин продолжал. — Или на кого-либо из вас, — ухмыльнулся Дин, звуча почти напуганным. — Но я окончил колледж, и старшая школа Лоуренса взяла меня учителем музыки, так что теперь это моя основная... ну... — Профессия? — закончил Габриэль с ухмылкой на неловкость Дина, не в силах вникнуть в боль, которая её вызвала. — Да, — подтвердил Дин. — Так ты не пишешь музыку, — медленно констатировал Майкл с нахмуренным видом, словно он проверял подтверждение какого-то самого тревожного факта. — Не совсем, — Дин потёр шею. — Я играю в «The Roadhouse», за дополнительные деньги, знаете? Но я больше не так много пишу своё. — Не так много? — повторил Кастиэль, прежде чем его мозг успел остановить его рот. Взгляд Дина метнулся обратно к нему. Он мысленно пнул себя, но он уже сказал это, поэтому уточнил свой вопрос. — Что это значит? — Э-э... — Когда ты играешь? — перебил Габриэль с детской ухмылкой. — Я играю сегодня вечером. — Сегодня вечером? — Габриэль загорелся. — Мы должны пойти! — воскликнул он, звуча и выглядя больше как ребёнок, чем когда-либо. Кастиэль бросил на своего брата самый грязный взгляд, какой только мог собрать, пытаясь вложить всю боль и обиду, которую он чувствовал к действиям и бездумности Габриэля в отношении Дина, в это одно выражение. Он поймал периферийным зрением, как Дин смотрит на него, очевидно обиженный, и на его губах мелькнула недобрая усмешка.  — Я играю большинство вечеров в будни, — сообщил Дин, проглатывая меланхоличный взгляд, который мелькнул на его лице. — По вторникам, средам, четвергам. Иногда по пятницам и субботам, если денег в обрез. — Почему денег в обрез? — Габриэль! — наполовину крикнул, наполовину прошипел Майкл. — Что? — возмутился Габриэль, подняв в защитном жесте руки на Майкла, который лишь простонал, потирая лицо от разочарования социальной неуклюжестью своего младшего брата, что, если Кастиэль мог заметить, должно быть, было довольно плачевным. — Консультации Сэмми, — Дин неловко потёр руки. — В основном. Это недёшево, и он... не очень. Не счастлив, я имею в виду. Если вы... в смысле, это преуменьшение. Он сейчас не работает. Вроде того... Пока он говорил, его лицо становилось всё краснее, а глаза всё влажнее и влажнее от вспышек чувств, пока, наконец, Дин не заплакал. Хаэль вступила в действие, взяв Дина за плечи и утешающе сжав их. Майкл уронил полотенце для посуды, но лишь стоял, смотрел, ошеломлённый, явно потерянный в том, что ему следовало делать. — Чёрт... — пробормотал Габриэль, всё ещё умудряясь выглядеть одновременно забавляющимся и смущённым. — Габриэль! — Майклу, казалось, стало немного легче, что нашёл какой-то способ быть полезным; даже если эта польза заключалась просто в том, чтобы отчитать Габриэля за его упрямство. — Чёрт, мне так жаль, — сквозь слёзы рассмеялся Дин, отмахиваясь от Хаэль мягкими, настойчивыми руками человека, полностью смущённого тем, что делился своими чувствами. — Я плачу, типа, что со мной не так, так, это вы, ребята, должны... Ну, по крайней мере, Дин осознавал, что он был нелеп в свой самовлюблённости, даже если не хотел это прекращать. Майкл хлопнул его по плечу. — Всё в порядке. Голова Дина дрогнула в знак несогласия. — Так ты работаешь на двух работах, значит? — спросил Габриэль. — На трёх, — ответил Дин. Он шмыгнул носом. — Музыка в старшей школе Лоуренса, обучение такому, как труба, гитара и так далее, детей частным образом, а потом выступления в «The Roadhouse». — Он шмыгнул носом и сглотнул. — У тебя есть свободное время? Дин рассмеялся. — Нет, — покачал он головой. — Не особо. Вообще. Это заслужило неловкий смех от группы. — Где твой дядя Чак? — спросил Дин. — Отвозит твоего брата домой. Ему не следовало бы... но, как ты сказал. Сэм был в не очень хорошем состоянии. Дин снова заёрзал, его лицо стало почти пурпурным от очевидных чувств вины. — Мне пора идти, — покачал он головой. — Я уже достаточно долго лезу вам в душу, и мне нужно быть в «The Roadhouse» через... — Он взглянул на часы на стене и едва не вздрогнул. — Сорок минут. — Ты успеешь добраться? — Да, всё нормально, — кивнул Дин, глядя вниз, в сторону от Габриэля, который задал вопрос. — У меня «Импала» стоит у дома Мэри, так что... — Круто. Увидимся там? — Ты придёшь? — спросил Дин у Габриэля почти с надеждой и, безусловно, с удивлением. — Конечно, — ухмыльнулся Габриэль. Типично. Кроме того, полная и абсолютная чушь. Не то чтобы Габриэль лгал, просто ему не следовало обещать такое дерьмо: он знал, как сильно болит у Кастиэля сердце из-за Дина, знал, что он должен оставаться здесь всю неделю, знал всё это и всё равно, очевидно, решил поставить Дина и его дурацкие чувства на первое место. — Тебе не положено покидать дом, Габриэль, — нахмурился Кастиэль. — Кас, ты говоришь это только потому, что... О, чёрт возьми, нет. Габриэль не собирался поднимать тот факт, что Дин был бывшей влюблённостью Кастиэля, потому что Кастиэль не собирался ему это позволять. — Потому что это шива, Габриэль, и это то, чего бы хотел папа. — Чего бы хотел папа? Он бы хотел, чтобы ты поддержал своего лучшего друга! Чушь! Снова! Раздражение превзошло горе и затмило лучшее суждение Кастиэля, которое помешало бы ему сказать то, что он сказал дальше. — Дин не мой лучший друг! Ну, дерьмо. Слова были выпалены, практически выкрикнуты, достаточно бездумно и неосторожно, чтобы оглушить всех присутствующих в полном, ошеломлённом, пристыженном молчании. Это не должно было быть сюрпризом ни для кого в комнате, но Дин всё равно смотрел на Кастиэля так, словно писатель только что убил щенка, а все остальные смотрели на Кастиэля так, словно он только что убил щенка Дина. Рассмеялся только Габриэль. К счастью, Майкл продолжил бить его. — Эй! — Мне пора идти, — Дину удалось выдавить, наполовину с юмором. — Простите за... я всё равно не зайду завтра. Простите. Я не знал про эту штуку с шивой... про то, что вам нельзя покидать дом, в смысле. Я бы не спрашивал, если бы знал. Простите. Если он ни в чём другом не хорош, Дин, безусловно, был мастером манипулировать другими, заставляя их думать, что он жертва, что это он пострадал. Кастиэль снова закипел от гнева и обиды. — Дин... — попытался Майкл, но, очевидно, это было бесполезно. Дин предался своему жалкому отношению и ушёл. Габриэль и Майкл оба повернулись, чтобы сверлить Кастиэля взглядом, когда он это сделал. Хаэль двинулась, чтобы неловко убрать на кухне. — Что?! — возмутился Кастиэль. — Почему ты такой мудак по отношению к Дину?! — Вы действительно хотите знать? — Успокойся, Касси, — Майкл закатил глаза на повышенный голос своего младшего брата, словно, опять же, он считал Кастиэля не более чем угрюмым подростком. — Не буду! — Это как жить с младенцем, — закатил глаза Габриэль. Если бы у Кастиэля было что-нибудь, что можно бросить, он швырнул бы это в брата, не задумываясь. Как было, и, к счастью для Габриэля, его руки были пусты, и в пределах досягаемости не было ничего, что можно было бы разумно бросить. — Вы оба, — вздохнул Майкл, вытянув руки так, что Кастиэлю было утомительно даже смотреть на это. — Прекратите. Губа Кастиэля кривилась, но он прошёл мимо обоих своих братьев и наверх, обратно в свою старую спальню. Даже если это было незрело и доказывало, что точка зрения Габриэля о ребячестве Кастиэля была действительно очень точной. Его шаги по лестнице звучали гулко. На минуту он почти повернулся, чтобы постучать в дверь спальни отца, чтобы выплеснуть это, прежде чем вспомнил. Вместо этого он повернул в свою комнату и сильно захлопнул за собой дверь. Он плакал в подушку, безнадёжно, беспомощно, пока не осталось слёз. Простыни промокли насквозь, а сам Кастиэль стал не более чем оболочкой — пустой, дрожащей, опустошённой. Его сердце почти перестало существовать, настолько онемело от боли. Кастиэль желал, чтобы и он мог сделать то же самое. «Я так устал от боли, что хочу перестать чувствовать вообще. Я уже почти умер внутри — пусть это будет окончательным».