Построить дом

Настоящее время Эти слова эхом отдавались в голове Кастиэля, гремели в черепе, создавая пустоту и горечь. «Что бы ни говорил остальной мир, дружба — это, пожалуй, самая важная вещь на свете. Это способ выбрать семью. Цени её… она бесценна. И не отпускай её так легко». Что бы сказал Джимми, если бы мог видеть Кастиэля сейчас? Что бы он сказал о сегодняшних взаимодействиях Кастиэля с Дином? Неизбежно он посмотрел бы на Кастиэля своим океаническим взглядом тихого разочарования — и от одной этой мысли Кастиэлю стало трудно глотать; горло сжалось так, что дыхание давалось с трудом. Он сполз с кровати на пол, оказавшись лицом к лицу с нижней полкой своего старого книжного шкафа. В его всё ещё полном шкафу, между «Сонетами Микеланджело» и оксфордским изданием «Короля Лира», лежала драгоценная и сокровенная вещь. Это был всего лишь блокнот, но блокнот, подаренный Кастиэлю Дином на его восемнадцатый день рождения. «На случай, когда станешь знаменитым писателем и тебе понадобится что-то для записей», — сказал Дин и подмигнул ему. Что ж, Кастиэль в некоторой степени использовал его по назначению. Он открыл его. Обложка была магнитной, а по ней тянулся зелёный дракон — точно такого же цвета, как глаза Дина, — и бирюзово-золотые разводы. «Потому что я не знаю, помнишь ли ты это, но, думаю, именно общая любовь к драконам заставила тебя впервые полюбить меня». Ну, конечно, Кастиэль помнил. Конечно, он не мог, никогда не сможет забыть. Он был проклят помнить Дина и всё, что с ним связано, до конца своих дней. То, что он написал в этом блокноте — когда-то драгоценное, до сих пор сокровенное, — разило той подростковой напыщенностью и чувством собственного превосходства, от которых он всегда отговаривал себя. Лишь оглядываясь назад, Кастиэль смог увидеть, насколько самодовольным, банальным и самовлюблённым он когда-то звучал. Поэтому он набросал в блокнот стихотворение — злое, неразборчивое и бесконечно далёкое от чего-либо достойного, но это определённо помогло ему облегчить душу — не ради улучшения стиля, не ради публикации и не ради практики, а ради того, чтобы освободить свою грудь от сильных чувств к Дину, для которых он изначально и использовал этот блокнот. Затем он пнул пол, сунул блокнот обратно на место, незаметное среди остальных книг на полке, и забрался обратно в кровать. После этого он спал нормально. *** — Касси, ты просто обязан увидеть, как играет Дин. — Ты выходил из дома?! — О, не говори, что ты удивлён, — Габриэль закатил глаза. — Меня не было всю ночь, ты не заметил? Где, по-твоему, я был? — Я спал, Габриэль… — Чёрт, перестань вести себя так, будто ты лучше всех. Ты хуже всех. — Нет, это ты хуже всех, — Кастиэль последовал за Габриэлем на кухню, когда тот попытался сбежать. Завершался их пятый день шивы, и, конечно, Габриэль не мог прождать ещё полнедели, чтобы пойти посмотреть на выступление Дина. Кастиэль был удивлён, что Габриэль продержался так долго, прежде чем пойти посмотреть на выступление Дина, учитывая, что Дин рассказал им о своих концертах несколько дней назад, что по меркам Габриэля было почти вечностью. — Шива важна, Гейб, ты не можешь относиться к ней спустя рукава и уходить из дома, когда тебе вздумается — или когда тебе станет скучно. Так это не работает. Это значит семь — ты сидишь семь дней. Наш отец умер… — Боже, Касси, — Габриэль почти прорычал, закатывая глаза и внезапно разворачиваясь, чтобы оказаться лицом к лицу с младшим братом, — я знаю. Хочешь верь, хочешь нет, но это довольно трудно забыть, так что прекрати уже грызть меня по этому поводу, что с тобой не так? — Что не так со мной?! — Да, с тобой, — Габриэль закатил глаза, опускаясь на стул у кухонного стола. — Это ты отказываешься уважать папу… — Нет, это ты, — Габриэль обвиняюще огрызнулся. — Я? — Да, — Габриэль нахмурился. — Папа любил Дина, а ты обращаешься с ним как с дерьмом… — Как это я обращаюсь с ним как с дерьмом?! — Не пошёл на его выступление… — Он выступает каждую ночь, Габриэль! Это едва ли «выступление!» И нам не положено выходить из дома! И вообще, мы с Дином больше не друзья! — Ну вот, опять, — Габриэль в отчаянии вскинул руки. — Ты ведёшь себя как последний… — Ты ничего не знаешь, — мрачно произнёс Кастиэль. — Так что, может быть, просто заткнёшься, наконец? — Перестань вести себя как родитель! Ты мой младший брат… — Я понимаю, что ты не религиозен, Гейб, но папа был… — Это не о… подожди, ты думаешь, я не религиозен? — Ты снимаешь порно… — Я не снимаю, я режиссирую… — Ребята, — в дверях появился Майкл, сонно потирая глаза. Когда он опустил руки, Кастиэль заметил его покрасневшие глаза и инстинктивно поморщился. — Я понимаю, что всего девять вечера… Но — серьёзно? Мы с Хаэль легли пораньше, близнецы наконец-то уснули… Челюсть Кастиэля сжалась, хотя он отвернулся. Габриэль опустил голову. — Прости… — пробормотал он. — О чём вы вообще спорите? — Кас считает, что имеет право вести себя как родитель… — Габриэль выходил из дома! — Кас — ябеда! — Габриэль продолжает копаться в моём прошлом! — Кас продолжает вести себя как избалованный ребёнок! — Избалованный ребёнок? — Кастиэль, — простонал Майкл, вытаскивая стул из-под стола и опускаясь на него. — И каким образом Габриэль копается в твоём прошлом? Кастиэль открыл рот, чтобы ответить, но из него вырвался лишь слабый вздох. Он обмяк, не в силах сформулировать ощущение, что его границы нарушены. Габриэль торжествующе фыркнул, за что Кастиэль одарил его самым грязным взглядом, на который только был способен. — Он ходил смотреть на выступление Дина, — объяснил Кастиэль, голос его был тихим, лицо горело. При всей своей насмешливости, Габриэль действительно заставлял Кастиэля чувствовать себя угрюмым ребёнком в этот момент. По крайней мере, он это осознавал. — Я бы не… мне показалось, что он копается в моём прошлом без моего разрешения. — То, что Габриэль сходил посмотреть, как твой друг играет на гитаре, ты счёл нарушением границ? — нахмурился Майкл, и хотя он явно не хотел покровительствовать, Кастиэль воспринял это именно так. — Я уже говорил, что Дин не мой друг… — проворчал Кастиэль, опуская взгляд. — Что случилось, Касси? — спросил Майкл, хмурясь всё сильнее. — Ты… ты никогда об этом не говоришь. Что… Кастиэль поднял взгляд, только чтобы осознать, что жжение в глазах было на самом деле слезами, которые уже подступали. Теперь они заливали его щёки и так сдавили горло, что он не мог дышать. И всё это, конечно, лишь наполняло его самой горькой, самой беспощадной злостью. Он не плакал из-за Дина с девятнадцати лет. Ладно, может, и совсем недавно. Но всё же. Он думал, что покончил со слезами по мальчику из зелёного дома напротив. — Думаю, Дин скучает по своему другу, — вставил Габриэль с видом знатока. Кастиэль повернулся к нему с ненавистью, от которой слёзы высохли в его глазах. — Никто не спрашивал твоего мнения, Габриэль, — выплюнул он. Майкл вздохнул и отодвинул стул, вставая и уходя. Видимо, он уже сдался, не в силах разрешить ссору между двумя своими младшими братьями. Габриэль пожал плечами и последовал за ним, не оглядываясь на Кастиэля, который наконец обмяк за кухонным столом и разрыдался по-настоящему. И через полчаса, хотя казалось, что прошла целая вечность, Кастиэль встал, схватил ключи и вышел из дома. Он ехал и ехал, бесцельно, отстранённо, голова и сердце были такими же бурными, как небо над ним, — пока, сам того не заметив, не добрался до «The Roadhouse» Харвеллов, с привычным фасадом из жести и дерева, с названием, светящимся красно-золотистыми огнями. Как бы ни выглядело это здание, при взгляде на него в душе Кастиэля невольно пробуждались воспоминания. «Все дороги ведут к Дину», — хмыкнул Кастиэль с горечью. А в глубине души — что-то тяжёлое и зловещее. Что бы подумал Джимми о том, что он приехал сюда? И почему Кастиэль вообще приехал? Что он надеется здесь найти? Единственный способ найти ответ — войти внутрь, понял Кастиэль. Поэтому он заглушил двигатель, вышел из машины, посмотрел на закусочную, а затем толкнул дверь и осторожно вошёл внутрь. Он ступал тихо, как кот, остановившись в дверях и оглядевшись. Здесь было людно и шумно, и всё точно так же, как он помнил: люди толпились у барной стойки и сидели, облокотившись на столы с напитками, за маленькими столиками, расставленными по залу. Освещение было тусклым, жёлтым; какие-то коренастые бородатые мужчины играли в дартс и громко смеялись. Кастиэль вздрогнул, и на мгновение ему захотелось уйти, — но тут он заметил Дина. Дин, надевший поверх чёрной футболки обычную хаки-рубашку, не застёгивая её, стоял за стойкой бара, совершенно не подозревая о присутствии Кастиэля. Амулет, который Дин всегда носил на шее, подаренный братом много лет назад на Рождество, был едва виден под одеждой в тусклом освещении зала. Кастиэль тихо наблюдал, как мужчина, которого он когда-то называл другом, кивает на слова Эллен Харвелл, находясь достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора, хотя он мог представить тон Эллен по выражению её лица. Дин опустил взгляд, губы его были слегка приоткрыты, он всё ещё кивал, затем обошёл стойку, мягко пробираясь сквозь толпу, с серьёзным и отстранённым выражением лица, направляясь к небольшой самодельной сцене в конце зала. Именно в этот момент Кастиэль скользнул внутрь закусочной, в толпу, никем не замеченный, и держался в тени, которая его укрывала. Он не мог понять, почему решил так поступить. Он наблюдал, как Дин поправляет дешёвый микрофон, стоящий перед выцветшим, простым деревянным стулом. Постучав по микрофону, прежде чем сесть на шаткий на вид табурет и взять гитару, прислонённую рядом, Дин сохранял мрачное и отстранённое выражение лица: определённо не капризное, но встревоженное и почти по-детски знакомое Кастиэлю после стольких лет близкого знакомства с Дином. И только заметив это выражение на лице Дина — хотя Кастиэль не мог понять, что могло его вызвать, — он заметил кое-что ещё. О. Это была… Сердце Кастиэля сжалось. Что это значит? Это была гитара, которую Кастиэль подарил Дину на его восемнадцатый день рождения. — Привет, народ, — нервно кашлянул Дин в микрофон. Джо Харвелл поставила рядом с Дином табурет и большой стакан с чем-то янтарно-коричневым. Дин благодарно кивнул ей, хотя был явно немного рассеян. Кастиэль оставался в тени. — Это, э-э… я начну с пары старых классических песен, просто каверов, — а затем, — он сглотнул, смущённо улыбнувшись. — Недавно я написал пару собственных песен. Так что я подумал, что сыграю их для вас. Звучит нормально? Несколько человек одобрительно загудели, Кастиэль заметил, как Эллен ободряюще улыбнулась Дину из-за стойки бара. Дин мрачно улыбнулся ей в ответ и начал играть. Как бы Кастиэль ни дразнил Дина за его музыкальный вкус в юности, песни, которые выбрал Дин, оказались не теми напыщенными металлическими мелодиями для придурков, которые разъезжают на мотоциклах и ввязываются в драки с незнакомцами, как он ожидал. Это был блюз, классический рок, который любил Дин, вдумчивые песни, исполненные с несомненным, хоть и тихим талантом, в который сам Дин, казалось, не верил. Неужели Дин действительно не верит, что он хоть чего-то стоит? Глядя на него сейчас, можно было так подумать: Дин выглядел смущённым и раздосадованным, словно бесшумно ругал себя за то, что играет недостаточно чисто, недостаточно тихо, недостаточно выразительно. Когда-то игра Дина вызывала у Кастиэля восхищение. Кастиэль всегда считал Дина абсолютно совершенным. И Дин мог не соглашаться, но он точно считал себя довольно неплохим музыкантом. Что же случилось между тем временем и сегодняшним днём, что так кардинально изменило его мнение о себе? Дин плавно перешёл к другой песне; Кастиэль смутно узнал её — Дин должен был играть её, когда они были… ну, друзьями. По толпе пробежал одобрительный гул, словно камень, брошенный в огромное озеро, будто это был обычный номер Дина, который все любили. Некоторые улыбались за своими столиками, постукивая указательными пальцами по дереву барной стойки или по стеклу своих пивных бутылок; другие просто смотрели — либо на Дина, заворожённые, — и, надо признать, он был очень хорош, — либо в свои напитки, словно постепенно погружаясь в мирный и меланхоличный сон. А пальцы Дина двигались, как отлаженный механизм: перебор, перебор, перебор, только более изящно и менее механически, странное сочетание точности механизма и спонтанности, элегантности бегущей воды. Дин даже не смотрел на свою аудиторию, только на пол, губы его были постоянно приоткрыты, взгляд отстранённый и стеклянный, как у человека, погружённого в воспоминания. Жёлто-коричневый свет закусочной падал на его лицо, и лицо его светилось почти неземным ржаво-золотым оттенком. Песня закончилась, Кастиэль опомнился и снова вдохнул. Комната, все — от людей до стаканов на их столиках, — казалось, застыли в идеальной неподвижности. Затем начались аплодисменты. Дин покраснел, улыбнулся, кивнул в знак благодарности и потянул микрофон вниз. — Эта, э-э… следующая была любимой моего отца, — выражение лица Дина застыло где-то между горем и одиноким сожалением. — Он, конечно, не был идеальным, — Дин сглотнул, и, казалось, его застало врасплох собственное признание, — но у него был чертовски хороший музыкальный вкус. Аудитория рассмеялась — неровно, как волны на спокойном открытом море. И Дин начал играть «Wild Horses» — песню, которая всегда была любимой даже у Кастиэля. Тем более теперь, с той вдумчивой, методичной манерой, с которой Дин пел и перебирал струны. Он на мгновение прикусил губу, выражение лица стало жёстче, почти печальным. Почему он должен быть печален? В другой момент по его лицу промелькнула горечь, Дин постучал по гитаре так, как всегда делал во время игры, отбивая ритм. Толпа начала подпевать, жёсткость в чертах Дина исчезла; он тяжело сглотнул перед тем, как начать последний припев. Когда он перестал играть, на мгновение показалось, что это всё, всё выступление, закончившееся всего тремя песнями, — но затем Дин заговорил снова. — Как я уже сказал, — он по-прежнему не смотрел дальше первого ряда своих слушателей, — недавно я написал пару песен — и они полное дерьмо, — Дин внезапно рассмеялся, самокритично, — но я подумал, что поделюсь ими. Не знаю. Эта называется «Путешествую в одиночестве». Так началась самая болезненная песня, которую Кастиэль когда-либо слышал. Боль, которая сжимает сердце и тянет, тянет, тянет с каждой сыгранной нотой и спетой строкой. Боль, которая ноет, растёт и перехватывает дыхание, сжимая горло, обвиваясь вокруг шеи. Дин пел и рассказывал историю — одинокую, смутную и более поэтичную, чем всё, что Кастиэль слышал раньше. Он был ошеломлён; он никогда не мог выразить такую неподдельную, искреннюю эмоцию в своих текстах. А вот Дин сочетал поэзию с музыкой, выражение его лица было взволнованным, словно он искренне верил, что это замечательное произведение искусства вызывает только смущение. Тишина опустилась на посетителей закусочной. Они словно забыли дышать, хотя, казалось, едва дышали: каждый вдох и выдох был беззвучным и глубоким, наполняя лёгкие и опустошая их — настолько сильным было чувство, вызванное песней Дина. О чём пел Дин? О давно потерянной любви, думал Кастиэль. Определённо — но о ком? О разбитых обещаниях, упущенных возможностях и глупости юности — это о Лизе Дин поёт в песне? Его первой настоящей девушке и, скорее всего, первой любви? Голос Дина был хриплым и бархатистым. Это был голос, о котором Кастиэль избегал думать, насколько это было возможно, девять лет. Но теперь избежать его не мог. И теперь, сейчас, он был глубже, богаче, насыщеннее, как вода, налитая в сосуд. Дин был, несмотря ни на что, настоящим художником. По крайней мере, в этот момент. Именно поэтому, когда песня закончилась, Кастиэль шагнул вперёд. *** Я выбрал путь, где нет тебя. Дорога стелется, пуста. И ветер вторит: «Ты один», В пустыне брошенных равнин. Свой дом я потерял в толпе, Свою любовь — в чужой мольбе. Я сам себе и свет, и тьма, И мой удел — идти без сна. Ли Хайцин