Построить дом

— Это была паршивая идея, — Дин стоял перед входной дверью Кастиэля, его тело внезапно словно окаменело, в животе всё переворачивалось. — Паршивая идея. Поехали. К чёрту, Эллен, это было глупо — давай просто уедем… — Не выйдет, — Эллен нахмурилась, покачав головой. — Ты дал обещание, Дин. Ты собираешься сбежать или выполнишь его? Сбежать прямо сейчас звучало чертовски привлекательно. Выражение лица Эллен стало более строгим, когда она снова, как всегда, прочитала мысли Дина. — Нет, — она снова покачала головой. — Ты дал слово, парень. Ты не подведёшь Каса в этом. И она толкнула дверь. — Я не ребёнок, — тихо проворчал Дин, хмурясь за спиной Эллен, хотя и переступил с ноги на ногу, слегка смущённо. — И разве не нужно стучаться… — Не нужно стучаться, Дин, — закатила глаза Эллен. — Откуда ты знаешь? — Жена Руфуса, — коротко ответила Эллен. — О. В гостиной слышались голоса. Дин взглянул вверх и вниз по коридору. Зеркало, треснувшее в углу, когда они с Кастиэлем бежали по лестнице и сбили его, висело слева. Трещина казалась скорее частью декора, чем чем-то иным, — странно красивая, в виде чёткой серебряной линии, контрастирующей с потускневшим золотом рамки зеркала. Она была полна воспоминаний. Напротив зеркала, на стене, где начиналась лестница, висела копия картины какого-то голландского художника, чьё имя Дин не мог вспомнить. Джимми всегда любил его. Что-то на «В». Как его звали? На лестнице висели фотографии, и Дин испытал странное чувство вины при мысли о том, сколько из этих рамок содержат частицы его самого, навсегда запечатлевая его образ в доме, куда Кастиэль не хотел бы его впускать. Что теперь будет с этим домом? Дин знал, что не имеет права так по-детски привязываться к нему, но ничего не мог с этим поделать. Этот дом сформировал его — более реально и интимно, чем он смог бы, или, скорее, чем ему когда-либо было бы комфортно выразить словами. Если дети Новаков решат продать его, за какие из воспоминаний Дина он сможет ухватиться для утешения? Так много из них было связано с безупречными, окрашенными стенами этого дома, с неловкими фотографиями, свечами с запахом сандалового дерева, треснутыми чайными чашками, старыми книгами, дровами, готовыми для камина, шторами, украшенными птицами, цветами и пчёлами… — Дин, — рука Эллен легла на плечо Дина, и он понял, как сильно у него защипало в глазах от слёз и как явно они должны были проступать. В горе, осознал он, есть невыразимая жестокость. Землетрясение в мире из стекла. — Мы можем уйти, если для тебя это слишком тяжело. Я не хотела давить на тебя слишком сильно, прости… Дин как раз собирался упрямо, коротко и быстро покачать головой, когда в свете дверного проёма гостиной мелькнула тень. И впервые за девять лет Кастиэль Новак первым поприветствовал Дина в большом белом доме. — Ты пришёл. Эти слова, такие простые, каждое — словно пуля в грудь Дина. Он чуть не сделал шаг назад: глубокие, пронзительные глаза, похожие на острые сапфиры, знакомый печальный изгиб бровей и любопытный, озадаченный наклон головы. Почему Кас всё ещё имел на него такое влияние, даже спустя столько лет? Но самое ошеломляющее в появлении Кастиэля на этот раз было то, что он на самом деле улыбался. Или был настолько близок к этому, насколько Дин мог надеяться. — Да, — кивнул Дин, его лицо горело так, что он снова почувствовал себя чёртовым подростком. — Я обещал. Глаза Кастиэля смягчились, и хотя его мимика была так часто почти неуловимой, это изменение было разительным. — Спасибо. Дин мог бы заплакать. А затем он понял, что на самом деле плачет. — Я принёс тебе… — он попытался говорить сквозь слёзы, но это почти не получалось. Кас, к его чести, терпеливо и любопытно смотрел на него всё это время. Дин поднял коричневый бумажный пакет. — Я принёс тебе мёд, по дороге — от — там есть пасечники у озера — того самого, где мы рыбачили? Кастиэль кивнул. — Я помню, — подтвердил он, но затем нахмурился. — Это наверняка очень далеко от твоего пути. Ты сказал, что теперь живёшь в городе? Дин пожал плечами, опустив взгляд. — Неважно, — пробормотал он. — Я хотел принести тебе что-нибудь приятное. Они сказали, что это лавандовый мёд. Не знаю, что это значит. — Вероятно, это значит, что пчёлы делали свой мёд из нектара лаванды, — Кастиэль рассмеялся. Дин покраснел, внезапно почувствовав себя глупым из-за того, что хотел — и пытался — казаться таким крутым и непринуждённым. В этом никогда не было необходимости с Касом. Когда-то. — Спасибо, в любом случае. Заходи, — Кас жестом пригласил его войти. Дин почти не мог двинуться, но Эллен подтолкнула его вперёд, и он кое-как справился. Гостиная была обставлена примерно так же, как в день похорон Джимми, только теперь здесь было меньше людей. Эллен заметила Анну и сразу же села напротив неё, сжав руку Дина в знак утешения и, как он догадался, ободрения. Дин неловко улыбнулся Кастиэлю. — Я забыл, как сильно Эллен любила мою кузину. — Да, — кивнул Дин, нервничая, несмотря на озадаченное выражение лица Каса. — Анна и Джо были… хорошими друзьями. — Кастиэль сел, пока Дин говорил. — Ты знаешь, они всё ещё дружат? Кас пожал плечами. — Я не очень следил за… этой стороной жизни в последнее время. Дин заёрзал, чувствуя себя почти слишком неловко, чтобы сидеть напротив Каса. Когда голубоглазый мужчина говорил «эта сторона жизни», он имел в виду сторону, связанную с Дином. И это действительно чертовски больно, как удар кулаком в живот. — О. Ладно. Джо, по ассоциации с Дином, как он догадывался, была так же виновата в том, что всё пошло к чертям, как и он. — Я рад, что ты добрался до дома целым и невредимым прошлой ночью. Дин неловко оглядел комнату. — Да, — рассеянно кивнул он. — Эллен отвезла меня. Разговор был таким же сдержанным, как и в день похорон Джимми. Почему не может быть так, как прошлой ночью, когда Кас, казалось, был рад раскрыть перед Дином большую часть своих мыслей? Что Дин сделал не так с тех пор? Возможно, быть слегка пьяным сделало бы всё это испытание намного легче. — Хорошо, — медленно ответил Кастиэль. Неуверенная складка между его бровей указывала на то, что он не слишком-то счастлив по этому поводу. — Значит, ты был… слишком пьян, чтобы вести машину? Дин пожал плечами, опустив взгляд. Майкл и Габриэль тихо разговаривали в углу. Никто из них не заметил Дина и Эллен, когда они вошли в комнату — возможно, новизна лиц из прошлого уже прошла. Возможно, они не заметили, как Дин и Эллен вошли. Их слова были достаточно тихи, тихое бормотание, так что Дин понятия не имел, о чём мог быть их разговор; дискуссия это или рассказ, даёт ли Майкл советы Габриэлю, желанные или нет, или ругает его за его поступки. Оба варианта были одинаково вероятны. — И как ты себя чувствуешь сегодня утром? — спросил Кас, всё ещё пристально глядя на Дина. Он нахмурился, словно полностью ожидал, что ответ Дина будет ложью. — Э-э, — Дин теребил руки, сжимая их так сильно, что было больно. — Не знаю, — честно рассмеялся он, немного самоуничижительно. — Думаю, я должен спросить тебя об этом, да? — Это не у меня похмелье, — коротко ответил Кас, и это — неужто он обвинял Дина прямо сейчас? О, чёрт возьми, нет, Дину это было не нужно, особенно от Каса, особенно после всего, что он сделал — продолжает делать — для него. — У меня нет похмелья. Лицо Каса дрогнуло, словно он сдерживал усмешку. — Если ты так говоришь. Дин плотно сжал губы. «Мудак». Он указывал на это много лет назад — что «Кас» и «мудак» звучат одинаково, — и ему ужасно хотелось указать на это сейчас, напомнить другому мужчине об этом и о том, как он оправдывает это имя, но Кас продолжал говорить. — Те песни, которые ты играл прошлой ночью, были блестящими. Дин заёрзал, его лицо горело. — О, — нахмурился он. Он не ожидал комплимента. Что, чёрт возьми, ему с этим делать? Комплимент от Каса?! — Спасибо… Я — они немного паршивые, и эти работы, они… в процессе, но… Кас фыркнул. — Поверь мне на слово, Дин, даже если ты чувствуешь, что они не закончены. Они потрясающие. — Ты просто говоришь это, — Дин нахмурился в пол. — Ты настоящий художник, в любом случае. Кастиэль вздохнул. — Я понимаю, что мы не придём к согласию в этом. Дин мрачно кивнул, сжав губы. — Наверное, нет. — Ты всегда был слишком самокритичен. — А ты всегда был… — Дин замялся, пытаясь придумать ответ, но понял, что не может. Он не мог найти недостатков в Касе. Идеальный. Другой мужчина вопросительно поднял брови на Дина в терпеливом ожидании. — Задротом, — решил Дин, скрестив руки. Кастиэль закатил глаза. — Согласен. Дин уставился на человека, которого когда-то называл своим лучшим другом. Всегда было почти невозможно понять, о чём думает Кас, что он на самом деле думает, за пределами замешательства или неприязни. Но теперь, после того как он не видел его почти десять лет, это было сложнее, чем когда-либо. — Помнишь домик на дереве, который мы построили? — спросил он вдруг. Момент повис в воздухе, словно хрустальная подвеска люстры. Губы Кастиэля дрогнули в улыбке, он посмотрел в пол и, казалось, смотрел сквозь него, его выражение было задумчивым и отстранённым. Дин не ожидал улыбки. Не от того, что он поднимает образы прошлого, их прошлого. — И как мы планировали его месяцами. — И как мы ночевали в нём, — улыбнулся Дин, впервые за многие годы искренне. — И пытались считать звёзды. И придумывали свои названия для созвездий. Кастиэль просиял. — И как твой папа помогал нам с ним. Воспоминания Дина стали горькими. — Да, — он тяжело сглотнул. — Джон был… довольно хорош в таких вещах, да? — Он всё ещё там? Домик на дереве? Ты знаешь? Дин отвёл взгляд и покачал головой. — Понятия не имею. Не был там много лет. — Он снова взглянул на Каса, чьё выражение лица заметно погрустнело. Он больше не выглядел задумчивым и отстранённым — теперь он смотрел прямо на Дина с явным разочарованием. — Прости. — Нет, это имеет смысл, я полагаю. Дин сглотнул, чувствуя острый спазм в горле. Ему хотелось сказать Кастиэлю, что он думал о нём каждый день. Что он любил его каждое мгновение этих девяти лет разлуки, каждой клеткой своего существа. Что единственная причина, по которой он не посещал старые места, где они бывали, — в том, что это слишком больно. — Прости… Ему было жаль всего, что они потеряли. Дружбы, родства, часов, дней, лет, проведённых вместе в блаженном товариществе. Ему было жаль Джимми. Ему было жаль девяти лет без контактов. Ему было жаль, что он всё испортил. Ему было жаль всего. Кастиэль выглядел раздражённым. Дин съёжился на своём месте. — Нет, — голубоглазый мужчина покачал головой, — я тоже не навещал его. — Он опустил взгляд, мышца на его челюсти напряглась. Он снова поднял взгляд, и это было похоже на удар льдом. — Забавно, как мы перерастаем вещи, не так ли? «Но я не хочу перерастать тебя, — подумал Дин, — я никогда не хотел перерастать тебя». — Да… — пробормотал он, его глаза неистово защипало, когда он перевёл взгляд на пол. — Забавно, как мы забываем… «Я никогда не хотел забывать. Я никогда не забуду». Дин не мог говорить, не мог ответить: горло было слишком сжато, чтобы издать даже писк, он сидел и смотрел на Каса, отчаянно желая, чтобы другой мужчина наконец понял, после всех этих лет, как сильно Дин любит его. Как приливная сила океана. Если бы он мог предсказать конец их истории, это не был бы такой конец. Или, может быть, это и был их конец: Дин всегда был обречён оставаться несчастным, покинутым, разбитым, его мечты и надежды разбиты, его потребности оставались такими, будто они не имеют, никогда не имели значения. Дину просто хотелось сломаться. Хотелось, чтобы руки Каса обнимали его, когда он сломается; хотелось иметь возможность поделиться своей болью с мужчиной напротив и тем самым исцелить её. Но он не мог. — Кастиэль, — маленькая девочка — Мара — потянула за отвороты пиджака Каса, — мама спрашивает, не хочешь ли ты поесть. Она говорит, что ты не ел. Он не ел и в первый день шивы. Дин забеспокоился. Кастиэль глубоко вздохнул и, казалось, очнулся от утомительных мыслей. — Да — спасибо, Мара — я поговорю с ней. И он встал, не сказав больше ни слова, вышел из гостиной с таким отстранённым выражением лица, что Дин был поражён, что Кас вообще находился на той же планете, что и все остальные. Дин смотрел ему вслед даже после того, как тот исчез. Затем он опустил голову на руки и издал долгий, дрожащий вздох. — Ты в порядке? — раздался тихий голос рядом с ним. Дин поднял взгляд, стараясь снова не вздрогнуть слишком внезапно, и увидел Мару, смотрящую на него с тем же озадаченным беспокойством, которое Кас и Джимми так часто носили на своих лицах. — Я… — заикаясь, проговорил он, — Спасибо, Мара — я в порядке. Просто немного устал. — Ты выглядишь грустным, — просто заметила девочка. Черты лица Дина исказились от печали. — Да, наверное, — признался он. — Я грустный. — Ты знал Джимми? — Я любил Джимми. — Я тоже. Дин улыбнулся, но улыбка была испорчена меланхолией. — Это мило, — мягко ответил он. — Его было легко любить, я думаю. — Как тебя зовут? — спросила Мара. — Я забыла. Дин теребил шов на своих джинсах, нервно играя с тканью, чтобы устранить своё беспокойство. — Дин, — ответил он. — Дин Винчестер. — И вы были друзьями с Кастиэлем? — Давным-давно, — признался Дин, — я был лучшим другом Кастиэля. Мара села на пол. — Что случилось? — спросила она и уставилась на него. «Жизнь, — горько подумал Дин, — жизнь случилась и всё испортила, как всегда». Или, возможно, вместо «жизни» случился Дин — Дин случился, как всегда, и всё испортил. — О, — он сполз со стула и сел на пол напротив Мары, — когда он переехал в Англию в колледж — университет, — мы просто перестали общаться. — Он сглотнул. — Такое случается, и это нормально. Мара казалась неубеждённой. — Кастиэль рассказывает лучшие истории, — сообщила она. — Я знаю, — ответил Дин, позволяя лёгкой, искренней улыбке появиться на его лице. — Он рассказывал мне свои истории всё время. Я вырос, слушая их. — Это удача, — заметила Мара. — Мне очень повезло вырасти с Касом. — Почему ты называешь его Касом? Дин заколебался, взглянув сначала на невинное любопытство, нежно написанное на лице маленькой девочки, затем на дверь гостиной. Пусто: Каса там не было, значит, он не мог услышать то, что Дин скажет о нём. Итак, наконец, Дин мог быть честным. — Я толком не знаю, — усмехнулся он. — Это прозвище: я называю его так столько, сколько себя помню. Кастиэль было немного трудно выговорить, когда я впервые встретил его, поэтому я просто начал называть его Кас. Думаю, это был знак того, что мы уже друзья. И я надеялся, что мы ими были, понимаешь? Сразу же я захотел дружить с ним. Но он никогда не жаловался на прозвище — я имею в виду, я надеюсь, что ему оно нравится… — Что такое прозвище? — спросила Мара. — Имя, которое ты даёшь кому-то… — начал Дин, — …кого ты любишь, я полагаю. Другу. Обычно оно что-то значит — описывает что-то в нём или является более короткой версией его имени. — Как Кас и Кастиэль. — Как Кас и Кастиэль, — кивнул Дин. Девочка улыбнулась. — Ты тихий, как Кастиэль, — заявила она. — Не думаю, что он бы согласился, — Дин издал неохотный смех. — Обычно я был громким, крикливым из нас двоих. — Ты больше не такой? — Сегодня я просто немного грустный, — объяснил Дин. — О, ладно, — Мара кивнула, её выражение лица смягчилось от понимания, голос стал тише от простоты детского сочувствия. — У Кастиэля было прозвище для тебя? Дин чуть не заплакал вместе с короткой вспышкой ностальгического смеха, вырвавшегося из него внезапно на вопрос девочки. Это звучало и ощущалось как кран, который случайно включили, а затем выключили. — Прозвище Кастиэля для меня — у него их было несколько, — Дин сглотнул, хотя это было остро, словно он проглатывал лезвие, которое резало его внутренности, — он называл меня Дровосек, когда злился на меня. Мара разразилась ярким хихиканьем. — Почему он тебя так называл? Дин неожиданно обрадовался звуку смеха маленькой девочки, такому лёгкому и искреннему, и наклонился вперёд, заставляя себя забыть о печалях дня — и месяца, — в пользу развлечения маленькой девочки перед ним. — Я много носил клетчатые рубашки, — объяснил он. — Всё ещё ношу, но не говори Касу. — Мара снова хихикнула при этих словах, и Дин начал искренне улыбаться. Тепло, которое он всегда чувствовал, когда разговаривал с детьми, смеялся с ними, заставлял их улыбаться, разливалось в его груди и отражалось на его лице. — Он говорил, что я выгляжу как дровосек — особенно когда я дразнил его за то, что он носил, — и прозвище как-то прижилось. — Тебе оно не нравилось? — Я любил его, — усмехнулся Дин, — но не говори ему этого тоже. Я думал, это было уморительно — думал, это было мило, наверное, — он слегка покраснел при этом, — когда он злился на меня. Можешь себе представить такое лицо, когда оно злится? — спросил он, указывая на воображаемого Каса рядом с ними. — Оно всегда либо очень страшное, либо очень смешное. Улыбка Мары была такой широкой, что её глаза превратились в маленькие карие щёлочки. — Кастиэль никогда не злился на меня, — заявила она, и Дин усмехнулся. — Правда? Это хорошо. Когда я был в твоём возрасте, на меня злились все. — Ты был очень непослушным? — Я был самым непослушным, — очень впечатляюще ответил Дин, и Мара захихикала немного громче. — Что было самым плохим, что ты сделал? — Ох, — Дин поморщился. — Не знаю, стоит ли мне тебе это рассказывать. Это может дать тебе плохие идеи. — Расскажи! — воскликнула она взволнованно. — Расскажи, расскажи! Дин рассмеялся и провёл рукой по своим растрёпанным волосам. — Ты действительно хочешь знать? — Я действительно хочу знать. — Ну, — Дин задумчиво промычал мгновение, — однажды я испортил нашу кухню, разрисовав все стены. Мне было четыре, — быстро добавил он, — так что это была не моя вина. Нос Мары сморщился от смеха. — В другой раз я хотел сбежать из дома, но не хотел пропускать свои любимые передачи, поэтому попытался взять с собой телевизор. — Сколько тебе было? — О, это было сразу после кухонного происшествия. Так что опять четыре. Мама была недовольна мной. Мой папа, правда, нашёл это забавным. — Что ещё? — Э-э… много розыгрышей в школе — эй, тебе это слишком нравится, я боюсь, что подаю тебе идеи. — Как ещё Кастиэль тебя называл? — А? — Ты сказал, что у Кастиэля было много разных прозвищ для тебя. — О, — Дин заколебался, вспомнив себя при внезапной смене темы девочкой, — ну, у него не было много прозвищ для меня. Только два, которые он использовал регулярно. — Что значит «регулярно?» — Как часто. Очень часто. — Какие были прозвища? — Дровосек, как я уже сказал, — Дин опустил взгляд на свои руки, мысли на мгновение замерли. Его горло чесалось. — И, — почему так трудно произнести это? Почему это так сильно болит? — Когда он был счастлив со мной, — объяснил Дин, словно оправдываясь, — Пчёлка. — Пчёлка? Дин покраснел, несмотря на то, что разговаривал с шестилетней девочкой. — Всё, — он отвернулся, глядя в окно. — Почему он тебя так называл? Дин неловко пожал плечами. — Он любил пчёл… — У тебя были другие прозвища для него? Щёки Дина горели так, что могли расплавить пластик. — Э-э, да, — признался он. — Я называл его Солнышко… — Почему? Глаза Дина горели. — Наверное… потому что он делал меня счастливым… — Ты делал его счастливым? Дину пришлось проглотить слёзы. — Хм… — Он заколебался. Возможно, когда-то да. Определённо когда-то Дин делал Кастиэля Новака, голубоглазого мальчика из дома напротив, счастливым. Но теперь? Может быть, нет. — Может быть? — У тебя есть братья или сёстры? — Я… — Дин заколебался. — Что? — У меня есть младшая сестра, Бет, — заявила Мара, вставая. — Я схожу за ней. — Ладно, — Дин смотрел, как она уходит, но побледнел, когда его взгляд достиг двери. «О, чёрт». Кастиэль Новак — тот самый голубоглазый мальчик из дома напротив — стоял в дверях и смотрел на Дина сверкающим, влажным взглядом. И впервые за девять лет Дин не мог отвести взгляд.