Построить дом

— Снова ты, Дин? Габриэль широко ухмыльнулся, когда он нервно открыл входную дверь. — Ты ждал, пока я войду? — спросил Дин. — Как долго ты здесь стоишь? — Достаточно долго, чтобы понять, что тебе понадобилось неприлично много попыток, чтобы набраться смелости открыть дверь, — фыркнул Габриэль. Дин мрачно посмотрел на него. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты мудак? — Постоянно, — ответил Габриэль. — Ты заходишь или как? Дин на мгновение тревожно взглянул на дверной косяк, затем шагнул внутрь. Габриэль наблюдал за ним с весельем во взгляде. — Дом не кусается, знаешь ли, — усмехнулся он. Дин закатил глаза. — Я беспокоюсь не о доме, — ответил он, что вызвало смех старшего брата Кастиэля. — Да, я почти забыл о той ссоре вчера. — Нет, не забыл, — Дин скрипнул зубами и направился по коридору в гостиную, где, как он подозревал, будет Кас. — Да, возможно, и не забыл, — признался Габриэль с сияющей улыбкой. — Но шива — это скучно. Ты можешь винить меня за то, что меня это развлекает? — Дин пожал плечами в ответ, и Габриэль продолжил. — Кстати, как думаешь, у вас сегодня будет ещё одна ссора? Потому что это был бы идеальный конец идеальной недели. Это замечание прозвучало саркастично и иронично, и голос Габриэля странно дрогнул в горле. Дин взглянул на него, словно переосмысливая человека, которого знал двадцать три года. — Это было паршиво, да? — спросил он. Возможно, его тон и выражение лица были в нужной степени сочувственными и откровенными, потому что впервые за эту неделю плечи Габриэля искренне опустились, и его лицо прояснилось от печали, уныния и усталости. — Паршиво? — переспросил он. — Да. — Он тяжело сглотнул, затем продолжил. Дин быстро, насколько мог незаметно, оглядел комнату в поисках Кастиэля, но его здесь не было. — Никто не понимает… — Он оборвал себя, опустив взгляд. — Они все такие: «Эй, мой папа умер два года назад», но для них это не стало неожиданностью. Их предупредили. И я знаю, что к этому невозможно подготовиться — конечно, никогда невозможно, — но после мамы можно было бы подумать, правда? Что нас предупредят? Ну правда же? Он посмотрел на Дина глазами умоляющего человека. Брови Дина сочувственно опустились. — Правда, — согласился он. — Ты злишься из-за этого? — В ярости, — губа Габриэля слегка искривилась. — Не знаю, понимают ли это Кас или Майкл. Но я в ярости. Это несправедливо. Так не должно было случиться. — Да, — согласился Дин. — Это дерьмово. Габриэль пристально посмотрел на Дина. — Но ты понимаешь это, правда, Дин? — Дин заколебался, не уверенный, что именно имеет в виду Габриэль, но тот продолжил. — Я имею в виду — я знаю, что мне не следовало бы этого говорить, — но твой отец погиб в аварии, — так что ты понимаешь, правда? Это как будто его вырвали из твоей жизни. И нет времени на прощания, нет времени на… ни на что. Ты просто остаёшься один. Полчеловека, как будто. Дин, не думая, протянул руку к Габриэлю, положив её ему на плечо. — Абсолютно, — согласился он. — И злиться из-за этого — это нормально. Это правильно. Это правильно, если ты так чувствуешь. Именно это сказал мне Джимми, когда умер мой отец, и это было единственное, что меня утешило. Так что теперь я говорю это тебе. Джимми был почти единственным человеком, который меня утешил, кроме… Лёгок на помине. Габриэль проследил за взглядом Дина к дверному проёму, где стоял его младший брат. — Кас, — закончил Дин, и как приветствие, и как конец своей фразы. Губы Кастиэля дрогнули в едва заметной, хотя и неохотной улыбке, и он шагнул в комнату. — Я пойду, — Габриэль скользнул от Дина и вышел из комнаты, взгляд Дина проследил за ним лишь на мгновение, прежде чем вернуться к Кастиэлю. — Спасибо, что пришёл, — сказал Кас, садясь на один из низких стульев у стены комнаты. — Это… — горло Дина сжалось. — Это совершенно нормально, Кас. Кастиэль улыбнулся чуть заметнее на этот раз. — Без подарков сегодня вечером? — спросил он, почти с весельем. Дин покраснел. Он сел на стул напротив Кастиэля. — Э-э… — замялся он, — на самом деле, я нашёл — и, очевидно, у тебя, наверное, уже есть экземпляр этого, — но я нашёл действительно хорошее издание… Кас смотрел на него с выражением, не слишком далёким от подозрения. Это привело Дина в ещё большее замешательство. — Ты, наверное, даже не захочешь это… — его лицо горело и, казалось, отслаивалось по краям, как бумага, когда она загорается, но он залез во внутренний карман куртки и достал «Собрание стихотворений Дилана Томаса» в старом твёрдом переплёте, с красивой ледяной голубой обложкой, которая абсолютно, ни капли не напоминала Дину глаза Кастиэля. — И я не знаю — он тебе вообще нравится? Может быть, это был глупый подарок, но я увидел его и подумал — ну, стихи всегда поднимали тебе настроение… Кастиэль начал смеяться. Дин перестал бормотать, совершенно ошеломлённый, и позволил книге упасть на колени. Он вопросительно уставился на Каса. — Я… после стольких лет знакомства с тобой, Дин, — пророкотал Кастиэль, его глаза были удивительно тёплыми и — влажными? — я, честно, чувствую, что знал тебя лишь поверхностно. «Ах, вот как». — Что? — Я имею в виду, — усмехнулся Кастиэль, — что ты всё ещё каким-то образом умудряешься меня удивлять. — О, — Дин опустил взгляд. Затем он вложил книгу в руку Каса. — Значит, это нормально? — Нормально? — переспросил Кастиэль, вопросительно нахмурившись. Дин указал на книгу в ответ. — О, — выражение лица писателя снова стало тёплым. Дин не видел его таким тёплым много лет. Что он сделал, чтобы заслужить такое тепло? — Да, Дин, — подтвердил Кастиэль. — Более чем нормально. Очень — это очень мило с твоей стороны. Всё это. Я почти забыл, каким внимательным ты был. Есть, — поправился он. Дин яростно покраснел от этой незаслуженной похвалы, и Кас заметил это, его выражение лица стало встревоженным из-за румянца Дина. Что — ах, чёрт. Дин только сейчас вспоминал, как всё случилось, все те годы назад. — Я, э-э… — Дин опустил взгляд. — Ты приписываешь мне больше достоинств, чем я заслуживаю. Я был паршивым другом. Я хочу быть лучше. Выражение лица Кастиэля было мягким. — Не думаю, что ты был паршивым другом, Дин. Слова были произнесены мягко, почти шёпотом, и всё же они каким-то образом продолжали колотить по душе Дина, оставляя на ней синяки. — И я не думаю, что ты говоришь правду… — Люди отдаляются друг от друга, — закатил глаза Кастиэль. — Люди ссорятся. Разве это не нормально? Разве это делает тебя паршивым другом? Конечно нет. Я не злюсь на то, что случилось. Уже нет. Дин действительно не мог смотреть на Каса сейчас. Никто из них не упоминал ту ночь, никто из них не упоминал ссору, с тех пор как они впервые увидели друг друга на этой неделе, впервые за девять лет. Это тяжело висело между ними, как маятник, набирая обороты и вдавливая обиду в каждое их взаимодействие, но теперь Кастиэль наконец признал это. И что дальше? — Ну, тебе следовало бы злиться, — хрипло ответил Дин. — Я бы злился. Кастиэль мрачно посмотрел на него. Очевидно, Дин снова сказал совершенно не то. — Что это вообще значит? И почему ты так говоришь? Дин открыл рот, но не издал ни звука. — Я не понимаю тебя, Дин, — повторил Кастиэль и покачал головой. — Не думаю, что когда-либо пойму. Может быть, когда-то я понимал — или думал, что понимаю, — но ты так стремишься копаться в прошлом. И в изуродованном, болезненном виде. Это уродливо. Это чувствуется уродливо. Почему? Почему ты так делаешь? Дин пожал плечами, избегая взгляда Каса. «Потому что я не получил завершения». «Потому что ты просто ушёл, и я никогда не мог объясниться». «Потому что тебе, кажется, уже всё равно. А я хочу увидеть — неужели тебе действительно всё равно? Было ли тебе когда-нибудь не всё равно?» — Потому что… — попытался Дин, — я не… — его губы опустились вниз, и он начал чувствовать себя плохо. — Потому что Джимми был для меня как отец. Выражение лица Кастиэля смягчилось. — Ну, я знаю это, Дин. «Знаешь?» — В любом случае, — снова начал Кастиэль, его тон стал более практичным и менее эмоциональным, — спасибо за книгу. Это было очень мило, и я благодарен за неё. Это хорошее издание. И Дилан Томас мне нравится — так что тебе не о чем беспокоиться. Дин слабо улыбнулся. — Я, э-э… на похоронах Джимми… я не мог перестать думать о том стихотворении, которое ты мне показывал. Кастиэль склонил голову набок. — О каком стихотворении? — О том — Аллен Гинзберг? — И ты показал мне его, потому что оно напомнило тебе о твоей маме… — «Песнь?» — спросил Кастиэль. — Или «Кадиш?» — «Кадиш», — ответил Дин. Он жестикулировал руками. — В любом случае, я не мог перестать думать о нём. Строки всё время крутились у меня в голове. — Это довольно длинное стихотворение, — ответил Кастиэль, почти со смехом, и Дин был близок к тому, чтобы обидеться, что Кас вообще думает насмехаться или дразнить его за это признание. — Ну да, — согласился он, — но мысли в голове проносились так быстро. Они не замолкали. Я не мог перестать думать о вещах — о многих. И это было одной из них. Строки просто крутились у меня в голове. Кастиэль кивнул, его взгляд был устремлён в пол, а не на Дина. — Думаю, у меня было немного иначе, — медленно сказал он. — Мой мозг как бы отключился. Мои конечности казались чужими. Я был… — Он коротко рассмеялся, но смех мгновенно стал горьким и искажённым. — Я был чужим в собственном теле. Вот как это чувствовалось. Всё было онемевшим. Горло Дина сжалось, глаза защипало. Он гадал, если сейчас, именно сейчас, если бы он сказал Кастиэлю правду — правду о своих чувствах, о том, что он всегда чувствовал, и объяснил бы ложь, — ответил бы Кастиэль взаимностью. Сказал бы Дину, что тоже любит его. Сказал бы, что прощает его. Сказал бы, что хочет построить с ним дом, навсегда. Но нет. Слишком поздно. Конечно, слишком поздно. — Я знаю, что я, возможно, последний человек, с которым ты захочешь поговорить, Кас, — признал Дин, — и у тебя, должно быть, уже было много таких предложений от разных людей, но если тебе когда-нибудь что-то понадобится… что угодно… друг, кто-то, кому можно выговориться, кто-то, чтобы… — Дин оборвал себя. — Что угодно, — снова начал он, — просто скажи слово. И я буду здесь. Обещаю. Кастиэль уставился на Дина сверкающими глазами. Его голос был коротким и хриплым в горле. — Спасибо, Дин. — Это ничего, — покачал головой Дин. — Ты семья, Кас, — решил он. — Мы… я… забочусь о тебе. И он говорил это искренне. Но Кастиэль так и не узнает, насколько глубокими были его чувства.