Всё закончится кровью

ЭЙМОНД

      «Может, на мне недостаточно синяков?»       Бастард резко поднялся. Воздух между ними потяжелел. Надо же, как злится, подумал Эймонд. Видимо, матушкина западня его наконец доконала. Бедняга. Мысленно он расхохотался. Ничего, пускай побесится.       — Может, — небрежно согласился он, причём даже на него не глядя, а глядя куда-то вниз, — одной рукой он возился с заклёпками своего дублета. Он поменял его в экипаже, на скорую руку, и только сейчас заметил, что застегнули коряво. — … а что, племянник, хочешь ещё украситься?       Веселье выдали дрогнувшие кверху углы губ. Поняв, что дальше играть бессмысленно, Эймонд заулыбался в открытую. И наконец поднял взгляд.       Жалость и презрение в глазах Алисенты было утомительно, но только Эймонд был тем, в ком Люцерис — и, возможно, все остальные, включая маму — всегда видел прямой упрёк. Даже когда он просто его рассматривал.       У отца были сильные гены, от Рейениры ему достался разве что разрез глаз. Никаких по-валирийски вытянутых черт и волос, своим цветом продолжающих солнечный свет. Ничего, что делало бы его Веларионом, законным лордом Приливов, кроме слов Морского Змея. Ничего, что делало бы его Таргариеном.       Кроме крови.       Бритье его освежило. А заодно — Эймонд с пренебрежением заметил — подчеркнуло стронгову породу. Взгляд зацепился за широкую челюсть, несвойственную драконьему роду, плавно обошел волевой изгиб и, слегка задержавшись там, сорвался вниз, мазнув по подбородку Люцериса. К шее. Стало и тяжело и сладко. Больно почти, точно обожгло. Тепло забродило внутри, поднялось от кончиков пальцев, — странное, как мурашки, бегущие не в ту сторону, щекочущие, как крошечные пузырьки в сладком летнем вине.       Высокий у тебя воротник. Матушка подбирала?       Или сам просил?       — Впрочем, куда тебе ещё. Ты и так… красавец.       Мать твою, это ведь так просто. Так естественно. Так давно назревало. С момента, когда маленький ублюдок забрал его глаз, какая-то часть — там, глубоко внутри — постоянно жаждала разрушить его в ответ. Потому что ты получил от меня больше, чем кто-либо. И речь вовсе не об отнятой половине зрения. Я вспоминал тебя каждое утро, — нет, каждый раз, когда гляделся куда-либо и видел своё лицо, то, уродливое, что ты мне оставил. Десять гребанных лет. Это много, мальчик. Глаз — на дракона, это честный обмен, тут нет лукавства. Но я не соглашался подарить тебе столько. И я заберу назад. Медленно, кусок за кусочком. Я уже начал. Ты — можешь только принять.       Должно быть, потемневший взгляд выдал его намерение. К черту. Свалившиеся осознание было таким ярким, что ослепило — все выстроилось в голове, сделалось таким правильным. Эймонд отдернул руку и сделал стремительный шаг, на секунду целиком оказавшись во власти этого звериного порыва. Пальцы заколотило. Так, словно забродившие под кожей жидкое пламя наконец прорывалось наружу и теперь выходило толчками, опалив и его тоже. Пекло, как оно жгло.       Он сжал кулак, разжал, слегка потряс и сжал снова. Сделал ещё два диких, полупьяных шага, оказавшись вплотную, и рванул ворот Люцериса, разрывая ткань.       Треск ниток прозвучал оглушительно. Люц стиснул зубы, по инерции чуть качнувшись вперёд, но устоял — Эймонд снова оказался так близко, что жар драконьей крови волновал и его собственную.       Миг тишины — густой, значительной, вязкой.       Эймонд моргнул, медленно разжал ладонь. Небольшой лоскут отошел и повис, как поникший парус, разом открыв все синее и лиловое.       Он поддел его пальцами и заботливо завернул внутрь, пригладив, точно поправил.       — Теперь готово. Можешь не благодарить.       «Матери, впрочем, это не сильно понравится».       Плевать.       — Пошли.

ЛЮЦЕРИС

      Длинные пальцы Эймонда мазнули по коже, когда лоскут ткани оказался подогнут вниз; внутри вскипела, волной поднялась давно начавшая теплиться злость, тесно переплетённая с другими эмоциями.       — Нет уж, я поблагодарю, — прошипел он сквозь зубы, вытягивая руку — ладонь накрыла рукоять чужого кинжала, вставленного в ножны на ремне. Люц рывком потянул за него, чтобы Эймонд вынужден был шагнуть ещё ближе.       Свободная сжалась на свёрнутом пергаменте — Люц смял его, но всё ещё держал в руке.       — Ты...тоже забыл меня отблагодарить. Если бы не я, разве было бы при тебе твоё главное украшение?       От Эймонда пахло пеплом, кровью и драконом. Прямо как там, в Штормовом пределе, когда Люцерис откашливался грязными водами, пачкая чужие тёмные одежды. Прямо как во сне.       Он потянул носом; по холке сбежали мурашки.       Повел свободной рукой, вкладывая в чужую собственный пергамент.       — Беги, — снова шёпотом, на валлирийском. — Выслужись перед мамочкой.

ЭЙМОНД

      Эймонд застыл. И резко, самозабвенно расхохотался.       Его усмешка, обращенная вперед и вниз — к племяннику, стала неприятной, словно он собирался вспороть его ей, как клинком. Или, отринув к кровавым богам все эти рыцарские формальности, просто нагнуться и вцепиться ему в лицо зубами, как зверь.       … он и правда мог, если б захотел: если раньше они с Люцерисом были близко, то теперь уже стояли вплотную, дышали одним воздухом, и мальчишка еще и умудрялся удерживать его там за его собственную перевязь, так дерзко, словно это взаправду давало ему какой-то контроль. Над ситуацией. Может быть, как ему, наверняка казалось, даже над ним самим. Это, конечно, было чертовски далеко от реальности.       Это вообще никуда не годилось, честно говоря.       Второй рукой Люцерис пихал ему в ладонь кусок пергамента, — очевидно, письмо, — но значения это уже не имело.       Вот дрянь.       Эймонд смял его руку. Медленно, с чувством так. Ощутив при этом примерно такое же садистское наслаждение, когда тогда, за столом, когда комкал у него на глазах то гребанное письмо о переговорах на Драконьем Камне. И, прежде, чем тот успел опомниться, сделал еще одно движение, но на этот раз другого толку, быстрое и стремительное, плотным железным капканом стиснув фаланги второй. Так-то. Его ведущая ладонь сомкнулась на рукояти клинка точно поверх ладони Люцериса, крепко фиксируя, вминая ее в гарду с такой дикой силой, словно хотела вплавить как новый рельеф.       — Ты прав. Если бы не ты, этого бы не было, — согласился он резко, рывком заводя другую руку себе за спину, тем самым вынудив Люцериса притиснуться ближе, практически влетев в грудь, замирая на расстоянии выдоха. — Семеро свидетели, ты щедро меня одарил, племянник. Все это, — указал Эймонд, кивнув вперед, куда-то ему на шею, — мелочи по сравнению с твоим подарком. Хорошо, что ты это вспомнил. Или… пекло, — он тихо, с издевкой, присвистнул. — … неужели ты так пытался меня задеть?       Смешок.       — Что ж, тогда ты, видимо, не только плаксивый лорд, но ещё и чертовски ленивый, — процедил он, сжав его ладонь так сильно, что можно было промять сочленения лучевых костей, пощупать их и сдавить, ощутив под кожей, их — и сопротивление пульсирующих жил, натянутых, точно вибрирующие жесткие струны. Он так и сделал. Пощупал. Словно и правда сыграл на них. И резко сдавил. Сильно и — специально — до боли. Это вытолкнуло из чужой груди слабый, сдавленный звук. Почти щенячий. — … что за дерьмо, племянник? И это все? Боги, в твои пять у тебя получилось лучше. Или, может, это ты забыл, а не я?       У Люцериса только едва дрогнули ресницы над потяжелевшим взглядом. Его ладонь, пойманная под пальцами, была горячей, точно из лавы. Обе вообще, но та, что на гарде — особенно. Может, потому что рядом с ней на контрасте был студеный металл. А может, потому что она наконец-то была там, где Эймонд хотел ее. Это не важно. Медленно стискивая ее, чувствуя, как грубо вменяются в мякоть чужие костяшки, ногти, фаланги, Эймонд просто отметил для себя этот факт.       Это напомнило ему кое-что, другой жар; во рту явственно проступили соль и железо крови. Он оскалился, чуть затрепетав ноздрями, облизнулся. Инстинктивно почти. Быстро и хищно, как сытый ящер Перешейка. И сжал сильней, вдруг рванув, — рука в тисках напряглась, но слегка опоздала: видимо Люцерис не ожидал такого.       Лезвие выползло наружу с тихим характерным звуком, где-то на полтора дюйма. Блеснула сталь.       — Ну же, — зашептал он, заводясь не на шутку, тоже вдруг переходя на валирийский, — Тогда ты не терял времени. Теперь ты стал выше этого? Благородный лорд? Или, может, чувствуешь себя не совсем в праве? Что, недостаточно оскорблён?       Клинок дернулся, задрожал, лязгнул, вышел ещё немного.       — Хочешь, скажу, как тогда? — спросил Эймонд шепотом, задевая ухо. — Стронг.       Долгое «о» прокатилось по глотке, вибрируя.       — Бастард течной сучки-Рейениры. Пекло, под твоим папашей сидела ведь тише воды, ниже травы. Видимо, хорошо ее трахал. Сейчас некому? — смешок, шевельнувший волосы.       Люцерис, сжав зубы, весь погрузившийся в то, чтобы не дать Эймонду удовольствия насладиться собственной болью, молчал. Позволил ему говорить. Говорить, говорить, говорить. И чем дальше, тем крепче сжимал он челюсти, тем яснее выделялись желваки и тем острее становилась боль. Смятый пергамент свалился к ногам — теперь тот едва ли сошёл бы за то мирное письмо, которое ожидала от него Алисента. И теперь только сам Неведомый заставит его написать копию. Пусть лучше они бросят его гнить в камеры. Пусть лучше они его убьют.       Эймонд продолжал.       — Приглашай, пусть приедет. Мой братец с утра до ночи таких принимает. Не обещаю, правда, что он будет с ней нежен, как твой отец или как дедушка. Слышал, ему нравится, когда они вопят. Или как, — шепнул он, — думаешь, она любит покрепче?       На этих словах он, что есть мочи, снова сдавил его кисть. Стиснув зубы, Люц втянул воздух с задушенным «ссс»; наконец дёрнувшись, прохладным кончиком носа мазнул по чужой щеке. Эймонд медленно отстранился, чтобы посмотреть ему прямо в лицо. Стало тихо.       Не провокация — призыв. Люцерис до сих пор был уверен, что знал Эймонда лучше прочих — он не провоцирует просто так, нет, он всегда готов дать и принять бой, он всегда отвечает за то, что говорит. Поэтому знал, когда... когда не стоит вестись. Не стоит слушать. В конце-концов, всё своё детство он только и учился, что не слушать таких, как дядя.       Но всё его разумное знание в моменте словно бы испарилось.       Внутри назревало.       «Хватит. Я не буду вечно терпеть.»       Взгляд скользнул поверх чужого плеча и вдруг упёрся в Кристона Коля — тот, как грёбаный истукан, наблюдал за ними поодаль, стоя в дверях. Трусливый, глупый, надевший белый плащ по воле его королевы-матери. Что он теперь делал здесь? Как шавка, ластился к узурпаторской руке.       — Мой принц, — окликнул тот Эймонда. — Готовы идти?       Подождет.       Эймонд с опозданием услышал гул крови в ушах, собственное и чужое дыхание, треск свечей. Гулкая тишина наполнялась звуками постепенно, словно опомнилась.       — Ну как, теперь достаточно? — спросил он так же ровно, небрежно почти, как и до этого. — Вспомнилось, черт подери?

ЛЮЦЕРИС

      Хватит. Заткнись.       Звук, который издал Люцерис, вырываясь из рук Эймонда, походил в одинаковой степени и на крик, и на рык.       Вывернувшись, как если бы находился в схватке — отнюдь не тренировочной — он вцепился в рукоять покрасневшими пальцами и выхватил кинжал. Ножны отозвались тихим характерным звуком, от резкого жеста послышался тихий треск ткани чужой одежды.       — Я вырежу твой язык от самого корня, — сердце колотилось где-то в горле. Яростный, безумный импульс — такой искренний, каких Люцерис никогда не позволил бы себе осознанно. В тёмных глазах его полыхал огонь — такой же отражался в зрачке напротив, как если бы он смотрелся в зеркало. — Посмотрим, как ты тогда будешь ублажать свою мамочку... Эймонд.       Он едва успел дернуться, как подоспевший Коль блокировал первое же движение. Люц развернулся, с лёгкостью ввязываясь в новую битву; рассёк кинжалом воздух и едва не впечатал остре аккурат поперёк шеи Кристона, — будь это гвардеец поменьше опытом, на полу его новообретённых покоев уже наверняка расползалась бы тёмная лужа крови.       Ярость вырвалась новым низким вскриком; он увернулся от чужих рук, пригнувшись, и шагнул было назад, но увёл взгляд на Эймонда — секунда, чтобы отвлечься, — и запястье оказалось схвачено. Коль стиснул его так, что болью прострелило до самого локтя — Люцерис разжал пальцы... и выдохнул.       Валлирийская сталь оглушительно лязгнула о каменный пол. Подтёки отразили дневной свет, заливающий комнату через единственное окно, украсили лезвие тонкими волнами — такие же отражались в сиреневых радужках его матери, Эймонда, и, наверняка, других чистокровных валирийцев.       Очередное «мой принц», обращённое Колем к дяде, он едва ли расслышал сквозь гул собственной крови в ушах. Ярость, смешанная с болью, была пьянящей. Пламя внутри жглось.       Не отрываясь, он всё ещё смотрел Эймонду прямо в глаза. Все чувства к нему были ненормальными. Острыми. Живыми.       Он помнил тот день, когда мама и Дейемон сочетались клятвами на Драконьем камне. Их брак скрепился валирийским обычаем, потому что оба они — драконьей крови.       Традиции Дома не рождаются из ничего, они восстают из опыта и подкрепляются им, но до сих пор Люцерис не знал, каково это — чувствовать так, как они чувствовали друг друга, но видел, что это нисколько не похоже на то, что он наблюдал с Лейнором, да даже с Харвином Стронгом. Нисколько не похоже на то, как это было с другими. Может быть, просто не обращал так уж много внимания, когда был ребёнком? Так или иначе, точно помнил вопрос, возникший в сознании там, на Драконьем камне. Что они чувствуют? Почему она смотрит так именно на него, на своего кровного дядю?       И ответ, родившийся словно бы сам собой, но, вероятнее всего, вложенный ему в голову ещё в раннем детстве, во время помолвки с Рейной: драконы должны гореть вместе.       Пламя — опасное оружие, каждый, кто имел дело с драконами, хорошо это знает. Рано или поздно оно сжирает всё на своём пути.       Сейчас он предпочёл бы так и остаться в неведении, но, похоже, настало его время гореть.