Всё закончится кровью

Когда владыка Штормового Предела лорд Боррос

Баратеон отказался поддержать претензии Рейниры

Таргариен на Железный трон и выгнал посланного

ей Люцериса из замка, принц Эймонд Таргариен

воспользовался моментом и заключил союз с Баратеонами,

после чего тотчас направился вслед за племянником,

догнал его и убил несмотря на то что,

тот прибыл как посланник.

Это бесчестное и жестокое убийство родича спровоцировало

начало кровопролитной войны между двумя ветвями дома

Таргариенов, известной в истории, как Танец Драконов.

Летопись, 129 гг. от З.Э.

      Война совсем не такая, какой представляешь её, читая книги об Эйегоне-Завоевателе. Война тянется кровавым маревом по полям сражений, растекается алыми лужами в водах Узкого моря и Черноводной, чешуйчатыми ошметками осыпается с неба. Но также войну несут простые почтовые вороны; война пишется при дрожащем свете свечей Отто Хайтауэром, но нисколько не нарушает общего спокойствия королевского быта в Гавани. По крайней мере, так кажется Люцерису Велариону, когда он день за днём просыпается в просторных покоях и тут же подходит к затянутому железными прутьями окну.       Он ожидает увидеть в рассветном небе дракона своей матери, Сиракс, или по крайней мере Дейемона. Ожидает увидеть пламя, поглощающее дом за домом, отражающееся ужасом в глазах жителей Королевской Гавани, столбы чёрного дыма, похожие на обугленные башни Харренхолла. Но всякий раз видит только солнце меж облаков и обычную, размеренную жизнь. Ему приносят еду, помогают одеваться так, как если бы он был здесь желанным гостем, пока война тянется где-то там. Может быть, на Драконьем камне, там, где надела корону его мать. Здесь её зовут «Чёрной королевой».       Дверь открывается без стука — пожалуй, нет, от приёма желанных гостей такие порядки сильно далеки. Он здесь в плену, и не забывает об этом ни на секунду, но даже это не слишком его заботит.       Матери он так и не принёс новостей. Лишился дракона — одного из малого количества доказательств, что кровь в его венах все ещё валирийская, несмотря на... Люцерис сжимает зубы до выделяющихся желваков, перефирийным взглядом видит свое отражение в мутном зеркале. Имей он хотя бы платиновые волосы, как у мамы, а не как у сира Харвина Стронга, тогда, может, он не был бы столь уязвимым перед Эймондом.       Эймонд.       Люц, словно в мутной дымке, вспоминает его напуганное лицо, прилипшие ко лбу и щекам мокрые волосы, съехавшую с сапфирового глаза повязку. Вспоминает, как, движимый одними инстинктами, хватался за его одежды, почти срывая ногти, как, окочнев от холода, дышал ему в шею и трясся, трясся, трясся.       — Арракс, Арракс, Арракс, — он будто видел в нем своего дракона.       Но Арракс умер, и это — тоже почерк войны. Может быть, даже его личной войны с Эймондом. Какой-нибудь мейстер назвал бы её «войной младших сыновей».       Он не хочет оборачиваться на звук шагов позади, но вошедший не произносит ни слова ни сразу, ни через несколько минут. За эти долгие дни к нему всего раз заходила Алисента, в остальное время — слуги и мейстеры. В этот раз отчего-то кажется, что это снова она. Зелёная королева-узурпаторша. Что за новости могут быть для него? Его уже готовы казнить, и даже не удостоят чести умереть от огня дракона? Мертва его мать? Что? Что ещё они могут ему сказать? В конце-концов, Люц не выдерживает — разворачивается, стиснув зубы.       И понимает, что ошибся.