Всё закончится кровью

ЭЙМОНД

      — Бессмысленно, черная сучка ни за что не согласится на это. Да и зачем ей? У её титьки ещё четыре таких ублюдка, к тому же она, кажется, сейчас брюхата — так что до зимы она наплодит ещё столько же. Конечно, она наверняка поплачет из-за мальчишки, но на большее я бы не рассчитывал.       Всё то время, что Эймонд говорил, он играл с рукоятью кинжала. Гладил пальцами, поворачивал и сжимал. Закончив же, он гулко брякнул его на стол плашмя, лезвием от себя, и поднял взгляд.       Четыре лица смотрели на него, охватывая широкую палитру эмоций — от искреннего веселья, застывшего на лице брата, до разочарованного материнского гнева. Лорд-десница и лорд Ларис делили одну непроницаемую маску на двоих. Эймонд считал её как задумчивость.       — Сын мой, — покачала головой королева Алисента. — Она называет себя королевой, да, но она и мать. Мало какая мать способна поступить так со своим дитя.       — И тем не менее, в словах твоего сына есть зерно, — послал ему одобрительный взгляд лорд-десница, — Хотя я бы и предпочел, чтобы он получше выбирал выражения, — его железная ладонь опустилась Эймонду на плечо, больновато сжав. — Нельзя с уверенностью судить о том, как поступит Рейенира, когда мы озвучим ей наши условия, — дедушка сжал его ещё раз и, напоследок похлопав, зашагал по комнате. — Сколько я себя помню, принцесса (Эймонд не сдержал усмешки: тот никогда прилюдно не звал её королевой) была гордой, импульсивной и дикой женщиной. Кто знает, как это сыграет, когда мы занесем клинок над жизнью её сына. К тому же, она не единственная, кто принимает решения. Дейемон Таргариен уж точно лишен сентиментальности, как и большая часть лордов, которые слетелись под их знамёна. Они знали, на что идут, предавая корону, их клинки жаждут крови. Пока Рейенира их устраивает, то — нашей. Но может сложиться так, что станет неважно, чьей.       — Кровь, — прошелестел молчавший до этого Ларис голосом мягким, как летний дождь. Седьмое пекло, кто вообще пригласил сюда этого калеку? (Эймонд бросил мрачный взгляд на встрепенувшуюся мать) — В крови заключена невероятная сила, милорд-десница. Она заставляет наши сердца биться, она рождает самые крепкие союзы и клятвы. В конце концов, лишаясь ее, мы теряем жизнь, — он смущенно улыбнулся и убрал руку за пазуху, словно прятал что-то. Этот дёрганный, нервный жест вызывал омерзение. Эймонд снова посмотрел на кинжал. — Рейенира любит своих детей. Этого мальчика — особенно сильно. Он кровь от ее крови, и более всех на неё похож.       — Разве что только не волосами, — бросил Эйегон и расхохотался собственной шутке.       Эймонд закусил щеку изнутри, чтоб не улыбнуться, зная, что мать не простила бы ему сейчас этого веселья. Но что поделать — впервые за долгое время он был настолько согласен с братом. Кто бы мог подумать, что причиной семейного единения станет замызганный Рейенирин щенок, над судьбой которого сейчас ломают голову все светлые умы королевства? Какая ирония.       Отто Хайтауэр предостерегающе на них посмотрел.       — В любом случае, нужно, чтобы парнишка согласился написать матери письмо. Подобрал слова, которые подтолкнут её... в выгодном нам направлении, — предложил он.       Эймонд, не сдержавшись, фыркнул.       — Мальчишка ни за что на такое не согласится. По крайней мере, если моя дорогая матушка продолжит быть такой сердобольной и посылать ему мейстеров и лимонные пироги.       Королева немного побледнела.       — Ему нужно восстановиться, прежде чем он будет способен вести переписку. Мальчик упал с огромной высоты, в море...       — ... а я за ним прыгнул, — рявкнул Эймонд, вскакивая, огрев по столу кулаком. Все затихли. — Пекло. Прости, матушка, но пора заканчивать этот фарс. Пусть ублюдок пишет отписку своей шлюшьей мамаше, и, если сила крови и правда такова, какой ее описывает лорд Ларис, то лучше давайте обсудим, как устроим ему воссоединение на Стене с его ненаглядным дядей и всеми его бастардами-братьями.       — И как бы ты его убедил это сделать, мой дорогой внук? Как ты там выразился... «написать отписку его шлюшьей мамаше», — наклонил голову Отто, сцепив руки за спиной.       — Я бы его заставил. Мамаша его избаловала, а матушка — по доброте душевной — ей потакает,— хмыкнул Эймонд и упал обратно. Углы его губ поползли вверх. — Очевидно, мальчишке нужна железная рука.       — Значит, пускай она будет твоей, — решил Отто, и улыбка Эймонда, едва успев обозначиться, мгновенно увяла. Что? — Займись им. Заставь его написать письмо, и разделаешься с одной из главных наших проблем. К следующему...       ...это определило день.       Поэтому к вечеру Эймонд был страшно зол. Не то чтобы у него были какие-то другие неотложные дела, но то, с какой легкостью дедушка повесил на него эту ответственность, приводило его в натуральный гнев.       Словно я и так недостаточно с ним провозился.       В любом случае, Эймонд не будет с этим затягивать. Племянник, конечно, никогда умом не блистал, но должен осознавать свое положение. «Уж в этом я ему помогу,» подумал он, чувствуя, как возвращается исчезнувшее веселье.

***

      Комната, в которой содержали Люцериса, находилась в Твердыне Мейгора, так что далеко идти не пришлось. В конце концов, его мамаша была частью королевской семьи. После случившегося Эймонд не зашёл сюда ни разу. Да и зачем ему было? Он ведь не мейстер. И не его сердобольная королева-мать. Поднимаясь по лестнице, он нагнал спешащего наверх мейстера. Круглолицый, лысеющий мужичок побрякивал какими-то настойками и согнулся в три погибели, заслышав его шаги. Эймонд рявкнул ему проваливать. И, не желая больше оттягивать действительность, мягко толкнул дверь.       Внутри было даже уютно: дрова потрескивали в очаге, и сухие травы, вплетенные в фитили сальных свечей, наполняли покои горьковатым благоуханием. Видно, мейстеры постарались по приказу его королевы-матери.       Эймонд медленно и очень глубоко вздохнул.       — Племянник. Вижу, тебе стало лучше. А то во время нашей последней встречи ты как-то спал с лица. Надеюсь, чувствуешь себя как дома?       Обернувшийся Люцерис чуть опустил голову, и тёмный взгляд его сделался как бы исподлобья. Он смотрел настороженно, напряжённо, будто видел перед собой дикого зверя.       Конечно, в словах Эймонда была ирония: с момента, когда они в последний раз виделись, племянник только осунулся — и это несмотря на круглосуточный уход мейстеров. Его губы были обветренными, а глаза сверкали нервным, больным блеском. Когда их взгляды встретились, в них заструился жидкий огонь.       — Я и есть дома, дядя. Это вы все засиделись в гостях.       Эймонд хмыкнул, подавив смешок. Оказалось, лимонные пироги не сточили мальчишке зубы. Как жаль, матушка. Столько усилий — и всё зря...       — Надо же. Смотрю, теперь ты набрался смелости? — произнес он, неприятно улыбнувшись.

ЛЮЦЕРИС

      Иронично. Именно Эймонда он жаждал увидеть более всех, когда только проснулся в мягкой постели и стал способен отслеживать всякий раз, когда открывается тяжёлая запертая дверь. До тех самых пор, пока сквозь закрытые веки не стал пробиваться тусклый свет, он видел перед собой его лицо — повязка съехала в бок, обнажая шрам, мокрые платиновые пряди липнут к щекам. Люцерис плевался грязной водой и, закашливаясь, хватал ртом воздух, и Эймонд был единственным свидетелем его борьбы со смертью, единственным... спасением. Его лицо отпечаталось в памяти, застыло на подкорке. Его лицо и его страх. Никто — ни мейстеры, ни зелёная королева Алисента не могли помочь ему, не зная, через что он прошёл. Только Эймонд знал, Эймонд и Вхагар, ставшая смертью для Арракса. Люцерис больше не был наездником. Он лишился того немногого, что делало его по крайней мере настоящим Таргариеном, да ещё и как? Когда вода вновь отвергла его, как отвергала всегда и как ни за что на свете не отнеслась бы к кровному Велариону. Ни за что на свете.       Люц выдохнул, веки его дрогнули. К Эймонду у него было так много вопросов, и теперь, когда он стоял прямо перед, с тем же самым лицом из воспоминаний, остался только ком в горле. Он инстинктивно качнул рукой в области рукояти меча, но, конечно, ни на что не наткнулся — здесь он был принят, как почётный гость, но полностью безоружен.       Взгляд сам собой метнулся к чужим ножнам — те, разумеется, не были пусты. Взгляд Люцериса стал жёстче; он сделал к Эймонду пару шагов.       Дождь заливал глаза. Он вымок до нитки, и поводья скользили в руках, как будто облитые маслом. Он видел огромные крылья Вхагар, слышал голос Эймонда, сливающийся с раскатами грома. Он чувствовал, как Арракс борется с ветром, как из-за всех сил рассекает крыльями воздух... и как он злится. Неуправляемый, словно сорвавшийся с цепи бойцовский пёс, на грани сил он сам ворвался в неравную схватку, и Люц, срывая голос, умолял его остановиться.       — Арракс, нет! Нет, нет, нет!       Он тянул, направлял его, давясь дождевой водой; он вжимался в него, чувствуя жар драконьей чешуи. Арракс всегда был его продолжением — он от крови дракона, но в тот момент их будто разделяла стена. В тот момент всё было кончено. Зубы возникшей из облаков Вхагар клацнули прямо перед лицом Люцериса, и, прижимаясь к обезглавленному телу, он камнем полетел вниз.       Он так ждал встречи с Эймондом, но и подумать не мог, насколько она станет яркой. Он — живой свидетель, живое напоминание. Он — смерть Арракса и его собственная спасённая жизнь. Волна странно-колючих чувств поднялась в груди Люцериса; сорвавшись с места, он сократил оставшееся расстояние до Эймонда и с силой вцепился в пряжки одежды на его груди. Собственная же тяжело вздымалась он сбившегося дыхания; в глазах застыли горячие слёзы.       Эймонд был выше, так что Люцу приходилось смотреть чуть вверх, но в телосложении он, закалённый службой оруженосцем, ему не уступал. Сухие губы шепнули на валирийском:       — Арракс никогда не был оружием против вас. Он был слишком молод, чтобы биться, — Люц моргнул, и одна слеза всё-таки скатилась по гладкой щеке. — Лучше бы ты лишил меня обоих глаз, чем дракона.

ЭЙМОНД

      Люцерис мог заметить деталь: в этот момент зрачок Эймонда чуть расширился — он не ожидал такой прыти. Как и такой зверской силы. Видимо только сейчас заметил — минувшие годы не прошли бесследно — ублюдкова порода брала своё, и нескладный мальчишка раскабанел, а ярость только придала ему сил. Даже сквозь плотную ткань своего дублета Эймонд ощутил твёрдые, словно железные, костяшки вдавившихся ему в грудь рук.       — Это всё, мальчик? — оцепенение спало, и Эймонд... вдруг хрипло расхохотался, пускай и с небольшой задержкой. Когда он заговорил снова, валирийский, язык их предков, похожий на песню в устах Рейениры и Дейемона, из его рта напоминал скорей карканье ворон. — Что ж, ты прав лишь в одном. Твой дракон и правда был слишком молод для боя, — неожиданно легко согласился он, наклонив голову.. — Впрочем, это не помешало тебе оседлать его и полететь в Штормовой Предел — лебезить от имени своей шлюшьей мамаши перед лордами и леди, присягнувшими моему королю-брату, ведь так? — обе его руки скользнули вверх, пока не вошли в основание плеч Люцериса. Голос вдруг ухнул до шепота. — ... Не говори мне, что думал, будто у этого не будет последствий?...       — Штормовой Предел рассматривал варианты, — сквозь зубы возразил Люц, натягивая ремни чужой одежды в ладонях. Чтобы удержаться самому не в меньшей степени. — И выбрал узурпаторскую сторону взамен твоей семени в утробе одной из дочерей Баратеона.       Эймонд не мог оторвать взгляда от его дрожащих ресниц. Потому что в глаза смотреть не хотелось. Длинные. Это был второй раз, когда он их так разглядывал. В первый они тряслись сильнее — от ветра, влажные и слипшиеся от багровой воды.       В этой ящерице было чертовски много крови. Даже пучина не смыла. Когда он затащил его на спину Вхагар, мальчишка выглядел так, словно обливался ей из ведра: плащ стал комком от подсыхающего и заскорузлого, даже волосы склеились. Я подумал тогда, что Вхагар его всё-таки перекусила. И почувствовал... что я почувствовал?       Мне стало страшно.       Всплеск ярости вскипятил кровь.       — Хочешь узнать правду, племянник? — сказал он наоборот спокойно.       ...И после этого он рывком прижал его к себе, как партнера по танцам, стиснув пальцы так, что затрещала ткань.       То, какой стала их поза, со стороны могло бы напомнить кому-то братское объятие. Разве что слепцу. Неудобная никому, на самом деле она была уродлива. Зато Эймонд держал его хорошо и крепко. Поэтому, когда он вдруг резко шагнул вперёд, толкнув Люцериса всем своим весом обратно вглубь комнаты, вывернуться было непросто.       — Мне жаль твоего дракона, — прошептал он ему куда-то поверх волос страшным голосом. — Благородное создание заслуживало более осмотрительного наездника. Но ему достался трусливый, избалованный, плаксивый маленький лорд вроде тебя. Какая досада.       Два шага — и по глухому удару он понял, что Люцерис налетел на какой-то предмет. От встряски тот упустил ещё пару слёз — податливо попятившись назад, провел языком по сухим губам. Ощутив солоноватый вкус, втянул носом и сжал челюсти так, что показались желваки.       — ... или ты у нас теперь принц? Прошу прощения, Ваше высочество. Впрочем, это ничего не меняет, ведь ты просто пленник моего дома, а твой дракон кормит рыбу. Плачь, сколько влезет, мальчишка, тебе его не вернуть. В этом суть утраты.       Ещё шаг.       Вынужденный подчиниться, Люцерис попятился назад, лопатками подпер стену. Грудь все ещё неровно вздымалась — Эймонд был горячим, и пахло от него драконом, Люц готов был поклясться.       — Впрочем, ты все еще можешь мне за него отомстить, — неожиданно предложил Эймонд, и его и без того низкий, змеящийся голос вдруг ухнул на пару тонов, вибрируя глубоко в грудине холодным, честным советом. — Если будешь послушным маленьким принцем, как от тебя этого хочет лорд-десница и моя леди-мать, и выберешься отсюда живым. Или дотянешься до моего кинжала, — углы его губ дернулись, чуть приподнявшись. — В чем дело? Давай, приложи усилие. Я видел, как ты на него смотрел.