Всё закончится кровью

ЛЮЦЕРИС

      «Кинжал? Что за игру ты, мать твою, ведёшь, дядя?»       Эймонд казался безумным. Ещё с самого детства, слушая от мейстеров рассказы о Мейегоре Жестоком, Люцерис не мог избавиться от прочной ассоциации — у того всегда было лицо Эймонда. Спокойное и непроницаемое, или искаженное в гневе — кажется, даже его улыбка имела оттенок безумия.       И в то же время, будучи таким же вторым сыном, как и сам Люцерис, он был умнее, способнее и активнее Эйегона, который в свою очередь в каждом занятии искал возможность от него отделаться и переключиться на что-то более приятное — вино, шлюх или сон. С тех недолгих лет их совместной жизни в Королевской Гавани, только в Эймонде ещё совсем юный Люцерис видел силу, смелость и упорство, достойное их общих великих предков.       Но у монеты две стороны.       Стоило ему показать вторую, как случилось то, с чего началась их личная война. Септоны и мейстеры бы обозвали её «войной вторых сыновей» — невесело думалось Люцерису. Той, что родилась и процветала внутри другой, большой войны чёрной и зелёной королев.       Глаз в обмен на дракона. Дракон в обмен на жизнь.       Слова об Арраксе нисколько не задели Люцериса — в конце-концов, тот проклюнулся в его собственной колыбели, в то время как Вхагар досталась Эймонду только от того, что судьба Лейны Веларион была несчастна.       А вот воспоминания о стычке в Штормовом Пределе вдруг возникли перед ним так явно, будто это было вчера. Люц зажмурился, качнул головой и тут же вновь открыл глаза. С тех пор, как он очнулся, не было ни единой возможности обсудить произошедшее с кем-то достаточно подробно. Копнуть даже в собственные воспоминания, понять, разобраться.       Только Эймонд знал, только Эймонд был его связью с жизнью до.       — Боги проклинают таких, как ты, — заговорил он всё так же быстрым шёпотом на валирийском. — Ты оставишь после себя только кровь, пепел и уродливых младенцев, как Мейегор. И тогда Баратеон поймёт цену своей ошибки. Все они... Поймут.       Сейчас.       Толкнуть в грудь, сделать короткий выпад и снова рывком подтянуть его на себя — Люцерис не без труда попытался вырваться из чужой цепкой хватки, сменить их положение. Кончики светлых прядей, подхваченные воздухом, мазнули по его щеке, и, развернувшись, он в впечатал Эймонда спиной в стену, где только что стоял сам, подпер его всем своим весом. Ладонь упёрлась в холодный камень у самого чужого лица, пальцы едва задели повязку и та чуть сместилась; тёмный взгляд Люца мгновенно притянула к себе полоска шрама.       Эймонд не мог этого видеть, конечно. Просто вдруг почувствовал, что повязка немного поехала, зацепив сапфир, — что-то сбило её в сторону. Ублюдкова ладонь. Ну конечно же.       Жар растекался по венам. Эймонд был таким горячим. Казалось, Люцерис никогда не прикасался к кому-то столь же горячему, если только это был не дракон. А ещё там, в ледяной воде залива Разбитых Королей, он, как безумный, хватался за его горячие руки.       — Джейс? Ты спишь?       — Чего тебе, Люк?       Зашуршали одежды, тихо отворилась дверь. Послышалось осторожные шаги.       — После Шёлковой улицы я думал о Рейне...       — А, да перестань. С ней у тебя всё получится, — голос брата в темноте звучал сонно.       Вздохнув, Люц присел на край его постели.       — Нет.       Джекейрис молчал. Может, даже не слушал.       — Когда я взял её за руку, её ладони... Они были мокрые и холодные, как тело рыбы, выброшенной на берег, — от отвращения его даже мелко передернуло. — Может, это из-за того, что она рода Морского змея?       — Мы все.       — Что?       — Мы все его рода, Люк. Иди спать.       Может быть, у Люцериса голова шла кругом — он ведь мог ещё совсем не прийти в себя.       — Если бы не ты, меня бы здесь не было, дядя, — проговорил он голосом почти севшим, губами за малым не задевая чужой светлой кожи. — Оставь кинжал при себе.

ЭЙМОНД

      Эймонд скрежетнул зубами, проглотив порывистый вдох, потому что стена, ставшая ему удобной опорой, вдруг больно пришлась в лопатки. Черт возьми. А гадёныш и правда стал сильным. Теперь положение не было таким комфортным. Плевать.       — Вот как. Жаль, а то я собирался тебя порадовать, племянник. Думал, ты любишь острые игрушки, — глаза Люцериса излучали яркий, болезненный блеск. Его лицо — сначала напряжённое, каким Эймонд увидел его, когда зашёл, потом разбитое, потом — очень злое, сейчас стало словно бы немного растерянным. Оно было близко, его лицо. Это делало его уязвимым. Поэтому Эймонд наклонился поближе, позволив их дыханию смешаться и вкрадчиво прошептал: — Или что, ощущения уже не те? Чего-то недостаёт? Ублюдков-братьев, которые тебе помогут? Или, может быть, горсти песка?       Последнее он сказал, рывком сместив руки: одна вцепилась в ворот, другая легла крестовиной на горло и вошла глубоко под челюсть, обхватив голову, как неведомый плод. Эймонд потянул его на себя, зарываясь ногтями так, словно хотел выдрать кусок мяса. Видят Семеро, он хотел.       Естественная реакция тела Люцериса была великолепна. Сопротивляющиеся ему мышцы были такими подвижными. Они переливались под пальцами, пульсируя. Словно через его руку бежала жизнь. Эймонд застыл. Что там бормотал тот урод про кровь и про её силу? Возможно, колченогий ублюдок действительно что-то знал. Возможно, сам когда-то держал кого-то вот так вот и наслаждался этим, наблюдая, как каждое из прикосновений отражается на мелкой гримасой на чужом лице. Кто это был? Какой-то бедняк из Блошиного Конца, готовый потерпеть за золотую монету? Ребёнок? Шлюха? Плевать. Не важно, кто: это точно было. Потому что только так это и можно понять — это ощущение власти, когда твоя рука там, где беспомощно колотится под кожей пульс, так, словно ты — тот, кто разрешает это. Словно мог бы прервать это в любую секунду, если бы захотел.       «Сколько себя помню, я этого хотел. Взять тебя вот так. И сдавить. Чтобы ты задохнулся в соплях, и твоя мамаша плакала.»       Ты уже мог однажды. И что ты сделал, ты убил его?       Нет. Я за ним прыгнул.       «.. если бы не ты, меня бы здесь не было, дядя». Да. Да, сопляк, не было бы. Ты бы просто сгинул в пучине, как твой дракон — не успев даже разозлиться. На глубине, где нет огня и тепла, где лежат только затопленные ладьи, поросшие раковинами, и осколки ушедших под воду архипелагов. И огромные подводные твари проплывают в чернильной темноте. Они бы тебя сожрали.       Ведь ты не Веларион. У тебя нет железного саркофага. И больше нет дракона. Даже мой кинжал ты не взял. Никто бы не спас тебя, племянник. Твари бы растащили твоё тело. По кусочку. Нечего было бы даже хоронить.       ...вспомнилась липкость чужой крови, и то, как она ощущается на пальцах, когда засыхает. Это была не его кровь тогда, — дракона. Не то.       Не та.       Конечно, это не потому, что я пожалел тебя. И не потому, что это было мудрое решение. Просто это было бы не то. Не правильно. Не так, как я этого хотел. Потому что ублюдок, забравший мой глаз, должен был умереть иначе. Чтобы в последние минуты, я держал бы его вот так, и он бы пытался достать мой клинок и прирезать меня, как тогда. И не справился.       А ты... просто цеплялся мне за руки и плакал о своём драконе.       Так, словно я могу тебе его вернуть.       Что мне было делать? Отдать тебя чудовищам?... Нет. Семеро мне свидетели. Ни раньше, чем я получу то, что хочу.       Он дернул его на себя так сильно, что едва не заехал мальчишке подбородком в глазницу. Ногти утонули в коже. Концы черных отросших волос проехались по руке. В попытке найти опору, тот навалился на стену и вцепился ему в плечо на изгибе шеи — Эймонд даже был готов ему это простить из-за того, каким потерянным и разбитым тот выглядел, пока пытался вдохнуть и как-то устоять на ногах.       — Боги проклинают всех, мальчик, — произнёс Эймонд, часто-часто дыша, приближаясь вплотную. — А если даже и нет, то тебя они проклинают не меньше. Они знают твоё истинное лицо. Как и я.

ЛЮЦЕРИС

      Люцерис скорее хрипел, чем дышал. Стоило ему в самом деле начать трепыхаться, как тот, разумеется — и в этом Люц не сомневался — вернул бы ему возможность дышать, даже если отразил бы это крайним презрением на лице. Нет, он не станет убивать его и не удушит насмерть, это просто странная игра, одна из штучек Эймонда, которую Визерис назвал бы провокацией, но Люцерис всегда знал, что определение это неверное.       Нет, Эймонд не провоцирует ради провокации. Задирать впустую — это по части Эйегона, нового короля зелёных, а Эймонд всегда был готов ответить за каждое слово мечом, огнём и кровью. Он не провоцирует, а бросает вызов. Поэтому Люцерис не трепыхался жалкой пойманной птицей, не смотрел на него моляще и преданно, он не боялся.       Вместо того — прямой чуть смазанный взгляд и крепкая хватка ладоней; сиплое дыхание и жар. Каждая капля воздуха, которую удавалось для себя выбить, отзывалась мелкими колючими мурашками по плечам. И это противостояние, ощущение контролируемой опасности — то, от чего ему стало жарко. То, от чего внутри зашёлся дрожащий огонь, чего ему не хватало так долго, то, от чего он, оказывается, был зависим и то, что был способен дать ему только Эймонд.       Только дорогой дядя, чьи слова, как острые колья, а взгляд — живое лиловое пламя. Он, кажется, видел его насквозь со всеми пороками и несовершенствами, сокрытыми от глаз Рейениры и остальных. Видел и ту власть, какую имеет.       «Я не такой, как ты, мама. Не такой идеальный.»       И один Эймонд из всех знал это наверняка.       Его собственные мысли вдруг легли в чужие слова, не пугая, но подтверждая: есть между ними что-то, натянутое прочной нитью связи, что-то, сокрытое от остальных. Как связь наездника и дракона. Та, что возможно только между кровью от одной крови — той, что в жилах мешается с огнём.       — Ты даже сейчас смотришь на мой шрам... Омерзителен, не так ли? — прошептал Эймонд, прижавшись носом к месту над ухом Люцериса так сильно, словно хотел залезть ему в череп. — Ты знал, что благородные люди обычно отводят глаза, потому что им претит уродство?.. Но ты не такой, племянник. Тебе нравится то, что ты видишь. Потому что это твоя работа. Вспомни. Ты — такое же чудовище. Не лги себе.       Губы к концу речи сделались очень сухими, шепот стал свистящим. Эймонд сглотнул, медленно отдалился, ослабляя железную хватку, облизываясь, и посмотрел в черные, блестящие глаза напротив.       Люцерис потянул носом, сипло насыщаясь воздухом. Подбородок едва заметно качнулся за чужой ладонью, когда Эймонд её отнял, — суховатой, крепкой, совсем не похожей на ладонь рыбёшки-Рейны. Он едва успел себя на этом поймать... и одёрнуть.       В трепещущем полумраке, Эймонд всё ещё видел на нём призрак своей руки. Длинные пальцы, глубоко утопающие в смуглой упругой коже. Сдавливающие до посинения. До хрипа. Да, вот так, мать твою. Пекло, зверю бы это понравилось. А тебе?       — А что до остального.... в крови и пепле ковалось величие нашего дома. Спроси у деда, бастард. Он расскажет тебе об этом лучше моего, — вяло произнёс он наконец, откидываясь затылком на стену так, словно последний пассаж его сильно вымотал.       Перестали хищно вздрагивать крылья носа, сомкнулись губы. Он просто потушил кровяной пожар, и теперь отпал, как сытая пиявка, как наевшийся зверь. Полуприкрытый лиловый глаз съехал на шею Люцериса. Довольный, он словно любовался своей работой.       В воздухе висел тихий, равномерный звук. Быстрое, сорванное дыхание. Как в затяжном бою. Но они стояли у стены, а не сражались, и единственный клинок в комнате пока был в ножнах.       — ...Лорд Боррос не дурак, он это понимает, — сказал он, поёрзав головой, и лениво приподняв уголок губ в вызывающей, самоуверенной ухмылке. — И знает, что мой брат-король, что я летаю на Вхагар и что я смогу засадить в его леди-дочь сына со сноровкой, которая не снилась ни тебе, ни даже твоему папаше, когда он пялил сучку-Рейениру так, что повитухи не успевали бегать.       Дрогнули ресницы Люцериса— все чувства густым мутным облаком клубились в груди, у самого горла. Он все ещё держался за Эймонда, и теперь, когда тот, наконец, замолчал, большой палец сместился к гладкой щеке и выше, к самому началу глубокого шрама.       — Из уродливого в тебе только слова, которые льются, как из отхожего места, — процедил он сквозь зубы хрипло и низко, вдавливая подушечку пальца в белеющую кожу. Эймонд утробно зарычал и дёрнул головой, брезгливо стряхнув ладонь, пресекая все поползновения.       Потому что никто не смеет лапать этот грёбаный шрам. Никто, мать вашу. Ни Баратеонова девка, ни бордельная шлюха, которая будет щебетать, что это на самом деле его даже красит. И уж тем более ни тот урод, который его там оставил. Только Хелейна. Потому что это Хелейна, и ей он готов простить вообще что угодно. Великий Мейстер, возможно. И его собственная королева-мать.              Люцерис осёкся, взгляд его переменился. Отвёл его от шрама, к которому неизбежно возвращался — ниже по чужому лицу, к губам и подбородку, и, вдохнув ровнее, запалисто продолжил:              — Даже для второго сына узурпаторши низко сыпать оскорблениями безоружного. Как думаешь, твой собственный «папаша» был бы тобой доволен? Никогда ни один из вас, рождённых хайтауэршей, не был достоин и мизинца моей королевы-матери, чистокровной Таргариен, пока в тебе, дядя, столько же драконьей крови, сколько и во мне. Ты зовёшь меня бастардом, но история запомнит меня законнорожденным сыном Лейнора Велариона, наездником Арракса, королем Приливов и лордом Дрифтмарка. А ты... может, запомнишься своей сноровкой одной из уродливых дочерей Баратеона.       — Конечно, мальчик, — сказал Эймонд, обнажая зубы. — Сделай это своей молитвой.       Потому что, когда придёт время, кроме молитв, я больше тебе ничего не оставлю.       На секунду Эймонд даже немного пожалел, что придушил засранца всего одной рукой. Следовало использовать обе. Что он там обещал Отто Хайтауэру? Железную руку для избалованного мальчишки?       …Эймонд посмотрел на его шею еще раз. Та медленно багровела, словно расцветая. Там, где ногти впивались в кожу, остались глубокие вмятины, четыре лунки справа и одна слева — от большого пальца. Кожа возле неё скаталась, приоткрыв пульсирующие красные недра. Совсем немного, видимо он содрал её ненароком, когда убирал руку. Впрочем, мелочь, затянется. А вот синяки…       «Матери это не понравится,» — стукнуло с опозданием. «Нельзя было его калечить.» Ну разумеется. К мальчишке ведь ходит мейстер. Увидит и доложит своей королеве. А та, конечно же, всё поймёт. Возможно, будет в истерике.       «— Что ты там вообще с ним делал?»       Что я тут вообще с ним делал?       «— Да так, матушка. Ничего особенного. Просто немного его припугнул.»       Лицо напротив, впрочем, не выглядело сильно испуганным.       Эймонд моргнул. Следы начинали наливаться синим. «Насколько сильно я его сдавил?», лениво подумал он. Впрочем… свернувшееся внизу живота чувство нельзя было назвать виной. Вязкое и тёплое, как подогретое вино, оно навязывало совсем другие мысли. Эти синяки… хорошо бы они там остались. Надолго. Может, навсегда. Чтобы у всех на виду – такое же уродство, как и то, которое Люцерис Веларион подарил ему самому в десять лет. Чтобы женщины отводили глаза, а поддатые оруженосцы во время пиров заговорческим шепотом умоляли рассказать, как это случилось. Кто же оставил ему это?       Что бы ты тогда говорил им, дорогой племянник? Что бы ты говорил сам себе, видя себя в зеркале? Проклинал бы меня? Вспоминал бы… так часто, как я вспоминаю тебя?       Внезапно всё это стало раздражать ещё сильней. Сам Люцерис, его прямой, залезающий в подкорку взгляд, его синяки и его сорванное дыхание. Эймонд цыкнул, рывком разгладил свой дублет и пихнул того в грудь.       — Пойди сядь.       В воздухе застыла тишина.       Люц — это стоило невероятных усилий, оторваться от Эймонда — послушно отступил, едва не запутавшись собственных ногах, сделал пару шагов назад и действительно опустился на убранную постель. Фигура, оставшаяся у стены, погрузилась в тень, но Люцу казалось, что он всё равно чувствует его взгляд, его кожу под пальцами. Горячую, как сам огонь.       — Эймонд... — ладонью он накрыл собственную шею; уголок губ дернулся от болезненных ощущений. Чужая хватка синела на коже. И то, что он испытал, когда это происходило, сравнимо с... удовольствием?       Сердце забилось быстрее. Боги. Собственное бушующее внутри пламя напугало его — ты ли это, Люцерис? Таким тебя хотела бы видеть Рейенира? А отец? Залив Разбитых кораблей выплюнул в руки Эймонда кого-то другого. Не того, каким он был раньше. Не того, каким он должен был быть.       — Зачем ты пришёл?