Всё закончится кровью

ЭЙМОНД

      … к моменту, когда Эймонд дошёл до стола, шаг его выровнялся и снова стал пружинистым. Глупое пьяное ощущение исчезло, словно он оставил его где-то там, у стены. Казалось, даже зверь в груди затих и ужался, словно заполз обратно в нору после добротной охоты. Осталось только серое, сосущие чувство. Как в поле, когда бой окончен, азарт утих, и разом наваливается вся злость и усталость. Та секунда, когда понимаешь, что всё самое интересное уже произошло. Остались… так, поле, сажа, мертвые лошади, сломанные штандарты и выжженная трава.       Он потянулся вперёд собрать нагар свечи, попутно двигая по резной древесине пустые миски, приборы, наваленные тут и там книги и письменные принадлежности, освобождая место. Так, словно сейчас это было, мать его, важно. И правда... зачем я пришел?       «Точно, письмо чёрной сучке... пекло, я почти забыл.»       — ...ещё раз дотронешься до моего шрама, и я спущу с тебя шкуру, — произнёс он вдруг очень тихим голосом. Настолько тихим, что в повисшей в воздухе тишине это было почти оглушительно. Грохнуло. Люцерис вздрогнул — дернулись плечи, сместилась от шеи рука. Качнуло пламя свечей. Мерзко завибрировал звон — Эймонд порывисто саданул по столу по столу ладонью и шумно выдохнул. Он медленно повернул голову, посмотрев на него в упор. Семеро не дадут соврать, то был очень тяжёлый взгляд.

ЛЮЦЕРИС

       Казалось, на каждый разговор с Эймондом, как на битву, нужна была стратегия, план и ресурсы, чтобы выйти если не победителем, так хотя бы без больших потерь. Казалось, что он всегда всё держал под контролем, разве что кроме тех коротких минут, когда всё-таки его терял. Люцерис знал, что это происходит. С трудом отследил бы, когда именно. Но это вопрос времени, раз уж он здесь, как пленник, надолго, только вопрос времени. Совсем скоро он станет понимать его от и до. Каждое движение, каждый взгляд. Потому что изучить хищника — вопрос выживания, а соперника — самая важная часть стратегии.       Так говорил сир Харвин Стронг.       А их противостоянию суждено было жить. Жить и процветать до тех пор, пока хотя бы в одной грудной клетке сердце разгоняет по венам драконью кровь. Люцерису — он понял это минутами ранее — оно было так же необходимо, как воздух. И здесь, запертый в башне, как грёбаная благородная девица, момент, когда пальцы Эймонда железной силой сомкнулись на его шее, был первым, когда он почувствовал себя живым и живущим, всё-таки выбравшимся из пучины залива, а не погрязшим в нём. Может быть, он утратил связь со своим драконом, с Арраксом, но тогда, цепляясь за одежды Эймонда за малым не до сорванных ногтей, он готов был поклясться, что видел дракона и в нём.       Снова разрушая тишину, Люцерис прочистил горло — оно неприятно саднило изнутри.       — Я…       — Нет, ты рехнулся, — процедил дядя, буравя его взглядом. — Ты мне не леди-жена, толку мне от того, что ты там расселся? За стол, говорю, сядь.       Люц тут же вспыхнул, как если бы получил новый удар — скажем, звонкую пощечину. По тому, как стремительно он подорвался с постели, возвращаясь на ноги, можно было легко сделать выводы о полном его исцелении. Это замечание — среди всего словесного потока оскорблений, который раз за разом спускал на него Эймонд — отчего-то прозвучало особенно хлёстко. Рейенира учила его всегда держать лицо, но сейчас Люц позволил себе вольность — хрипло бросить:       — Ублюдок.       Эймонд, безучастный к его эмоциональному порыву, выдернул из кучи какой-то с виду чистый пергамент и раскатал его по столу. Сверху швырнул перо, подвинул чернила.       — Напишешь письмо своей драгоценной мамаше, — пояснил он, поправляя пятерней волосы. — О том, как ты не справился с непогодой на отлёте от Штормового Предела и твой грёбанный дракон налетел на рифы, а твой благородный дядя... несмотря на все ваши распри, тебя спас, подав тебе пример. О том, как заботливы были наши мейстеры, сдувая с тебя пылинки, и как гостеприимна к тебе моя королева-мать. Как пребывание в Королевской Гавани заставляет твоё сердце ныть от тоски по тому чудному времени, когда мы все ели от брюха за одним столом в Великом Чертоге и плясали на одних пирах — это, или какую-нибудь ещё брехню, — уж постарайся, племянник, прояви фантазию.       Как это нелепо.       — Добавь, как соскучился по братьям, своей дорогой невесте и мамкиной титьке, — его рот дернулся, готовый разойтись в паскудной ухмылке, но Эймонд стянул её, ограничившись небольшой гримасой. — В общем, что-нибудь послезливее, чтоб принцесса вспомнила, какой ты у неё хорошенький маленький сыночек, и как сильно она хочет тебя обратно к юбке, целым и невредимым, как… редко когда случается на настоящей войне.       Тон его голоса изменился, стерев остатки веселья, и Эймонд заговорил жестче и быстрей.       — Скажи ей, что у моего коронованного брата доброе сердце, поэтому он готов стерпеть тот жестокий удар, который ему нанесло её предательство и её самовольство, что он помнит заветы её покойного отца и проявит к ней и короновавшему её сброду все возможное милосердие, — в конце концов во всех нас течет одна кровь, кровь дракона, — он сделал паузу, чтобы продохнуть. — Давай, бастард, как видишь, моя мать очень старалась. Не заставляй меня ждать.       В него, не мигая, уперся тёмный взгляд.       Письмо? Для королевы-матери? О великодушном помиловании зелёными его собственной жизни?       Люцериса затошнило. Он и представить не мог, что чувствует сейчас Рейенира, не зная, жив он или мёртв. И тут — такое постыдное письмо. Вот он, почерк войны, пробирающийся даже в спальни, где воздух пахнет травами и маслами. Война идёт не только на полях сражений.       То, как прямо Эймонд требовал подчинения и исполнения воли зелёных, виделось Люцу сумасшедшим и единственно верным одновременно — он обязан ему жизнью, но и смертью дракона тоже. Они держат его заложником, пленником, они играют с ним, как с марионеткой, и убьют, как только того захотят. В лучшем случае отваром мейстера.       Страх подобрался к горлу. Начни он сопротивляться, дёргаться и нападать — они убьют его тут же, за ненадобностью. Напиши он письмо — сделают то же самое, как только получат от Рейениры, чего хотят. Он мёртв. Стоя здесь, перед Эймондом, он уже мёртв.       Люц сделал к нему несколько шагов; в тишине их звук отразился от стен. Пламя свечи дрожало на пергаменте.       — Ты сделаешь всё, что угодно, для своей дорогой мамаши, — произнёс, не сводя взгляда с чистого листа. — правда, дядя?       Его станут дёргать за нитки, как куклу. А потом убьют. Люцерис был младшим сыном, но даже его готовили к играм в престолы, и всё-таки это было... сложно. Сложно и страшно.       — Но, в отличие от твоей, моя мать не глупа, — наконец, он вернул взгляд Эймонду. — Это, — он впечатал ладонь в торец деревянной столешницы. — Не заставит её поверить вашим сладким речам. Она пожелает увидеть своего сына, увидеть верхом на драконе, услышать это из моих собственных уст.       Мелкий сучонок, подумал Эймонд. Потому что есть слова, за которые можно убить. Он мог бы. Люцерис должен понять: обязан был видеть, как контуры его лица заострились. Опасное выражение кобры, сворачивающей кольца перед смертельным броском…       — Милостью моей матери, лорденыш, ты гниешь здесь, а не в гребаном каменном мешке. Вспоминай об этом почаще, когда станешь уплетать пироги, а Великий Мейстер будет целовать тебе задницу, — процедил он вместо этого, впрочем, не отводя взгляда. Даже, кажется, не моргая. После чего добавил, слегка наклонившись, вкрадчивым голосом, сладким, как тягучий северный мед. — …пиши свою сучью записку, племянник, не испытывай мое терпение. А то, вместо нее, черная сучка получит твой неблагодарный язык.       Люцерис сглотнул.       На самом деле, в письме, которое ждал от него Эймонд, не было так уж много лжи. Его действительно не держали в темнице, кормили, лечили, исправляли ошибку Эймонда. Узурпаторша Алисента действительно не желала ему зла... по крайней мере, пока.       — Любой из Вас будет способен подделать это письмо. Написать своей собственной рукой. Если вы хотите переговоров, они должны вестись лицом к лицу.       И, тем не менее, он опустился за стол. Перо легло в ладонь; обмакнув в чернила, он вывел на бумаге первую букву. Эймонд небрежно устроил ладонь на резной спинке и наклонился сверху, навис, безотрывно глядя за движениями его руки. Та двигалась быстро, прытко укладывая на бумаге витьеватые строчки.       Эймонд зацепился глазом за первую: «Дорогая мама!» Фыркнул. Поискал что поинтереснее и вдруг наткнулся на лицо Люцериса, обрамленное ореолом огня. Он был близко, так, что при желании можно было дотянуться рукой, но догорающие свечи на фоне делали его профиль размытым, словно каким-то другим, далёким и совсем незнакомым. Как будто их разделило зеркало воды, где каждый был по свою сторону.       Это так. У нас — ничего общего. Ты — ошибка. Приплод сучки-Рейениры. Ублюдок, бастард. Испорченная кровь. Выродок, лишивший меня глаза.       Зачем я вообще тебя спас?       Люцерис отложил перо. Воздух раскачал свечи, и иллюзорное стекло треснуло. Эймонд протянул руку, молча сгрёб бумагу и бегло прочитал текст.       «Дорогая мама! Совсем скоро я прибуду на Драконий камень со своим дорогим дядей Эймондом, который спас мне жизнь, когда Вхагар убила Арракса в штормовом небе. Пожалуйста, мама, будь готова. Когда мы прибудем, грядут переговоры... или смерть.

Люцерис.»

      — Не смеши меня, мальчик. Это не подходит, — произнёс он через секунду, безжалостно сминая письмо в кулаке. — Пекло, а я уж было подумал, мы с тобой нашли общий язык… но похоже, ты все-таки дурак. Поэтому я повторю ещё раз… — приблизил лицо Эймонд, и на Люцериса упала тень. — По-твоему тут не будет. Ты больше не на Драконьем Камне, племянник, смирись уже с этим. Можешь, конечно, и дальше пытаться играть в своё упрямство и достоинство, лорд Дрифтмарка… — сказал он и вдруг перешёл на валлирийский шёпот, пьянея от скрытой в нем угрозы. — … но я знаю, как ты скулишь, если тебя как следует сдавить.       Пусты обещания, не подкрепленные действием. Он вздернул руку, встрепенув свечи…       … хотелось стиснуть его также, как тогда у стены — чтобы затрещали кости, дыхание зашлось хрипами и горячий пульс застучал в ладони. Очень хотелось. Но Эймонд знал: это не принесло бы эффекта. Пресно. Люцерис уже понял, что он на такое способен. Мог бы от него ожидать. Чего Люцерис ожидать не мог — быстрого, как порыв сухого ветра, касания. Кадык, подбородок, дрогнувшие мышцы под челюстью. Бегло, без всякой нежности. Словно вообще мимоходом, — Эймонд просто подтер тонкую дорожку крови, скатившуюся из одной из ранок. Так показательно-небрежно, словно только вообще заметил.       Ложь. Это Люцерис ее не почувствовал. Сам он давно на нее смотрел.       Отнявшись, он усмехнулся, попутно растерев между пальцами — влажное, клейкое, красное и горячее. Пекло. На самом деле, очень горячее. Гребаный жидкий огонь. Он пек подушечки, словно пытался пробиться под кожу. Соблазн был невероятным. Эймонд ему поддался. Облизнул пальцы, порывисто прижав руку ко рту.       Движение вышло беглым, словно бы даже непринужденным. Почти инстинктивным: в детстве он всегда поступал так со своими порезами, млея от растекающегося по глотке тепла. Он давно вырос, впрочем. И у чужой крови был совершенно другой вкус. Совершенно.       Это правда, ты точно не Веларион, подумал он. Слишком сладкая, чтобы быть кровью от крови Морского Змея.       — Не трать ее попусту..       … в воздухе словно разжалась пружина. Эймонд поднялся, насмешливо хлопнув его поплечу.       — Можешь развлекаться, — бросил он, кивнув на стол, полный пергамента. — У тебя еще много времени.       После этого резко развернулся и вышел вон.

***

      — Хорошо, что мальчишка выжил, — меланхолично заметил лорд Хайтауэр, наполняя два кубка — один себе, другой ему. — В наших руках от него живого будет намного больше пользы. Теперь Рейенира и присягнувший ей сброд дважды подумает, прежде чем предпринять какой-либо шаг... Ты принял мудрое решение. Пей, — с этими словами он подвинул вино Эймонду. — За Вестерос и твоего брата-Короля!       — За Вестерос и Короля, — принял тост Эймонд, подавляя спазм. На вино он больше смотреть не мог. Густое и бордовое, с солоноватым привкусом, совсем как...       — Чувствуешь вину? — внезапно спросил лорд-десница.       — Что? — подавился Эймонд, изумившись. — За что, за ящерицу?       — За что бы то ни было, — пожал плечами тот. — Когда ты объявился с телом мальчишки, на тебе не было лица. Весь в крови, потерял свой меч. Избил караульного. Затем закрылся в своей комнате на два дня и только рявкал оттуда через дверь.       «Всё донесли, гады», подумал Эймонд и болезненно скривился. За клинок и правда было обидно, он был из валирийской стали, и его пришлось отстегнуть в пучине. А остальное... пекло, это что, урок гребаных хороших манер?       — .. в конце концов, он твой ведь родственник, — лорд Отто отрешенно посмотрел куда-то в сторону камина. — Вы выросли вместе. Делили кров, скрещивали мечи...       — Шлюхи моего достопочтенного короля-брата мне роднее и привычней, чем этот бастрад, — процедил Эймонд, разом опрокинув в себя остатки вина, шарахнул о стол кубком, и расхохотался.       Отто прищурился. Смотрел на него молча еще некоторое время, затем медленно кивнул. Видимо ответ его удовлетворил.       — Хорошо, что ты об этом помнишь.

ЛЮЦЕРИС

      Тем вечером никто, кроме дяди, к Люцерису больше так и не пришёл.       Зато Эймонд приходил дважды. Во второй раз на нём не было повязки, и шрам, всегда сокрытый под ней, имел размытые очертания — только сапфир тускло переливался под цвет радужки здорового глаза в тёплом полумраке комнаты. Здоровое веко его было полуприкрыто, голова запрокинута назад, и прямые платиновые волосы лежали на плечах. Он стоял у стены, расслабленно привалившись к ней спиной, и слизывал кровь с собственных пальцев, оставляя следы, пахнущие железом и пеплом, на тонких губах.       «Не трать её попусту,» — прозвучало в стоячем воздухе, и Эймонд у стены хищно заулыбался.       Боги, он был просто ужасающе прекрасен в этот момент.       У Люца пересохло в горле. Было жарко, дышалось тяжело. Он облизал сухие губы, пока взгляд неотрывно оставался прикован к чужим. Алые от крови, тонкие, жёсткие. Он потянулся было, чтобы ощутить их жар, но тут же замер, лишившись дыхания — ладонь Эймонда вновь крепкой хваткой легла ему на шею. Дрогнули ресницы.       — Давай, дядя.       И тот, нисколько не удивившись просьбе, сжал.       «Боги знают твоё истинное лицо. Как и я.»       По всему телу от низа живота прошла волна крупной дрожи; Люц дёрнулся, подкатил глаза. Голова шла кругом. Задышал глубоко и рвано, и на одном из выдохов проронил короткий низкий стон.       ...от этого резанувшего слух звука, видимо, и распахнул глаза. Проснулся. Огонь в очаге погас, и в комнате давно стало стыло. В окне занимался рассвет. Люц обнаружил себя, растрёпанного, на смятых подушках, под тяжелыми одеялами, совершенно мокрого от пота.       — Седьмое пекло.       Уперевшись ладонями в постель, приподнялся так порывисто, что закружилась голова. Это случилось с ним не впервые. Отдышавшись, сунул одну руку дальше, вниз по простыни, туда, где только что были его бёдра. И, наткнувшись на липкое, тут же одёрнул.       После первого такого раза — совсем в юности, — он, посмущавшись несколько дней, в конце-концов поделился с Джекейрисом. В тот же день тот отвёл его на Шёлковую улицу. Сжав плечо, склонился к уху: «вот, выбирай, какая нравится. Может, какая-то из них тебе и приснилась?»       Люц смотрел на полуобнажённых девушек разной комплекции и цветов кожи, гибких и пахнущих цветочными маслами, и ни одна из них нисколько его не привлекала. Едва ли он способен был вспомнить содержание того, первого, сна, но готов был сказать с уверенностью — это точно не был Эймонд.       Не то что сейчас.       Из развороченной постели он поднялся к зеркалу, мутному во мраке ночи. Следы на шее растекались по коже небрежными мазками. Там, где вжимались подушечки чужих пальцев, теперь наливалось синим, под подбородком — красным. Осталась пара неглубоких царапин от ногтей. С одной из них Эймонд… собрал каплю крови.       Когда-то он заметил похожее ровное пятно на шее Эйегона.       — Что с ним? Он болен? — к Джейсу он обратился в полголоса. — Надо доложить леди-матери или королю.       — Ничего он не болен, это другое, — шикнул тот в ответ.       — Другое?       — Ему это ртом оставили. Кто-то из шлюх.       Люц, недолгих лет от роду, залился краской.       — Это больно?       Джейс пожал плечами.       — Спроси у него, если хочешь.

***

      Больше Эймонд не появился. Ни в тот день, когда Люцерис просил смену простыней и ванну, едва в небе показалось солнце, ни на следующий, когда утром, после завтрака, к нему заявилась узурпаторша.       Чувствуя себя пленником Небесной камеры, он сидел за столом, над пустым листом пергамента, и вертел в пальцах перо. Там, в Долине Аррен, палачом заключенного становится его собственная голова. Пусть положение Люца и было очень далеко от того, кто гнил в камере, в собственном здравомыслии он уже сомневался. Дверь отворилась; скрипнули тяжелые петли. Он не спешил обернуться. Понял сразу — не Эймонд. Шуршали юбки, пахнуло чем-то цветочным.       — Люцерис.       Вздохнув, он поднялся. Развернулся, опустив взгляд, и чуть склонил голову — стандартное приветствие по этикету, как если бы они просто пересеклись во дворе замка в один из дней, когда Визерис был жив.       — Миледи.       — Как твоё самочувствие?       Он едва не проронил нервный смешок.       — Благодарен за еду и мейстеров, которых Вы посылаете, миледи. С ними я быстро иду на поправку.       «Если это действительно то, что всем вам от меня нужно.»       Шелест платья выдал движение; он глянул на Алисенту. Та, сократив расстояние на пару шагов, бросила беглый взгляд на его шею. Следы хватки Эймонда синели, алели и розовели; царапины затянулись тонкой коркой. Он и сам подолгу рассматривал кровоподтёки в зеркало — времени было много.       — Ты не написал письмо.       — Написал, но дяде оно не понравилось.       Много лет они с братом и мамой провели в Королевской гавани. Он здесь рос, обучался сражению на мечах на одном тренировочном поле с Эйегоном и Эймондом, ухаживал за Арраксом. Много лет взгляд королевы Алисенты заставлял его ёжиться. Было в нём что-то... Жалость, смешанная с презрением. Она никогда не питала к нему семейных чувств, и это было совершенно взаимно.       — Если уж писать письмо маме, то только правдивое, миледи. Я не гость в Королевской гавани. Не милость дяди Эйегона привела меня сюда.       Снова столкнулись их острые взгляды, и Люца словно обдало холодом. Презрение и жалость.       — Я здесь пленник. Заложник, чью жизнь вы вольны оборвать в любой момент, только это станет выгодным и возможным. Так пусть лучше так и случится, чем мать попадётся на моё собственное лживое послание, как на приманку. Это предательство... похлеще узурпаторства.       Алисента оставалась спокойной несколько долгих минут, пока тишину нарушал только тихий треск поленьев в очаге. А потом, подобрав юбки, без слов развернулась к двери.       — До встречи, миледи.