Всё закончится кровью

ЛЮЦЕРИС

      Дни тянулись напряжённо и медленно. Люцерис, запертый, словно в клетке, за это время успел окончательно физически оправиться, и сидеть здесь становилось невыносимой задачей. Каждый день он проводил у окна, высматривая драконьи крылья среди облаков, всякий раз с надеждой обращая взгляд на дверь, и каждый день это было впустую. Когда Алисента заявилась к нему снова, он испытал даже что-то вроде разочарования.       — Мейстеры говорят, ты уже поправился, — тут же начала она тоном спокойным и властным. — Прекрасный повод, чтобы позволить тебе выйти из комнаты.       — Что?       Люцерис от удивления даже позабыл о дворцовом этикете; шире распахнул глаза.       — Сир Кристон напомнит тебе, где в Королевской гавани коротают время настоящие пленники.       Это был первый раз за долгое время, когда он прошелся по знакомым до единого кирпича коридорам. Кристон с ним не церемонился — придерживал за предплечье железной хваткой — но, по крайней мере, и не переусердствовал. Сжимал губы в тонкую линию и, как всегда, даже не смотрел в его сторону, будто конкретно для него не было никого более омерзительного, чем Люцерис.       Сам Люц подозревал, что успел уже выжить из ума; подозревал, что ведут его к драконам, чтобы казнить; много чего подозревал, но, так или иначе, вернулся в свою «тюрьму» невредимым. Спустя какое-то время.       В темницах пахло сыростью, мочой и блевотиной; Коль протащил его, пожалуй, по всем возможным камерам и едва ли только носом не ткнул в отхожее место — там уже Люц дернулся, рыкнул и взвился в его хватке. Тот был молчалив и когда пихнул его в одну из стылых камер; лязгнул засов, и где-то в углу юркнула крупная крыса. Он просидел здесь по меньшей мере несколько часов, пока другой столь же тихий гвардеец не вернулся за ним, чтобы увести обратно в покои, где уже ждала Алисента.       — Подумай над письмом, — только и сказала она, прежде чем тяжелые двери вновь намертво затворились.       Люцерис чесался ещё, казалось, всю ночь.

ЭЙМОНД

      «Не трать ее попусту»       Он осознал только через три дня: вспомнил, что часто говорил эту фразу до этого. Кому говорил. Потому что только что сказал ее вновь. Произнес по старой, плотно въевшейся в подкорку привычке, но на этот раз правильно, как и должно. Потому что обычно у нее было и продолжение. Он прошептал его, прижимаясь губами к молочно-белой коже сестры:       — .. потому что каждая капля бесценна.       Хелейна хихикнула.       — С Мейелором ее было много… море. Нет, целый океан, — сказала она зачем-то крайне рассеянно. — Выглядело так странно, мне казалось, что я утону.... Прекрати, это щекотно… И все равно болит.       — Скоро перестанет, — пообещал он, снова накрыв губами ее палец, свободной рукой забирая иглу и недоделанное шитье. Ладони сестры были куда жестче, чем у Алисенты, — чем у любой другой благородной леди в Королевской Гавани, — и пахло от них Пламенной Мечтой. Она в последние дни часто летала, и это сказывалось. Впрочем, Эймонд все равно не знал рук нежней.       — Ай, — сказала Хелейна громко. Его обветренные губы задели другую коросту на пальце: она часто кололась, пока вышивала, плохо следя за иглой. — Ну, хватит. Эймонд, пусти. Я хочу дошить, ты мешаешь. Лучше мучай Джейехейриса.       Он нехотя отстранился, напоследок поцеловав каждый сгиб, отчего та снова улыбнулась. Вставая, закинул себе на одно плечо пацана, на другое — его тотчас же завизжавшую близняшку-сестричку. Комната наполнилась светом, смехом и глупой возней. Закончили тем, что он позволил девочке заплетать свои волосы, а Джейехерису — пытаться повалить его руку на стол.       — Давай, покажи силу, — потребовал он, и тот опять запыхтел, что есть мочи навалившись на его предплечье. Ладошки мальчика были потные и дрожали, один палец предательски соскользнул. Шестой палец. Эймонд внезапно вздрогнул, почувствовав холодок по спине.       «… уродливых младенцев, как Мейегор…»       Ублюдок.       Он резко встал, сжав ладони.       — Я слышу, как горят деревни, — промурлыкала под нос Хелейна, натягивая очередной стежок. — И вижу дым. Чёрный, как зимняя ночь, — нить у нее тоже была черная. — Он пахнет как кровь. И как сыр, — она вдруг хихикнула. — А что, слуги уже принесли завтрак?       — О чем ты, сестра? Нет никаких пожаров, — пробормотал он, подходя к окну. Привычный пейзаж был спокойным, даже скучным. Заплетенные Джейехейрой косички рассыпались, и девочка тихо захныкала. На окно набежала тень. — Пекло…       Скрипнула дверь. Вошла служанка, а за ней и мать. Хелейна широко улыбнулась, Эймонд повернулся, хмурясь, сцепив руки за спиной.       — Матушка, — почтительно поклонился он, все еще чувствуя себя не в своей тарелке.       — Эймонд, — сказала она сухо. Хелейна же заслужила теплую улыбку. Взгляд матери снова вернулся к нему, и та вздохнула, явно волнуясь. Ее выдавало нервное подергивание рук. — Нам нужно поговорить с тобой. Хелейна, душа моя, ты не против?       Сестра пожала плечами, словно разом теряя весь интерес. Ее голова склонилась, волосы растеклись по плечам, руки снова запорхали над пяльцами. Вышитый на белом фоне черный паук обзаводился последней ногой. Эймонд сжал губы, кивнул и вышел за матерью.

***

      Шли они долгим путем. Королева собиралась с мыслями. В окна галереи открывался внешней двор. Там возились плотники, устанавливая ристалище, — вчера Малый Совет наконец учредил турнир в честь нового короля. Это было ожидаемо, учитывая, что народ в столице кипел в преддверии войны, и с каждым днём кровавое брожение становилось сильнее. Только прошлой ночью случилось три поножовщины, два пожара, а на рассвете из Черноводной выловили раздутое тело какого-то мелкого лорда, обезображенное настолько, что опознали только по вышитому на нижней рубахе родовому гербу. Городские караулы не справлялись, хоть и ходили вне очереди. Гавань кипела и пенилась, как вода в котле. И воды этой с уже каждым днем становилось все больше. На улицах толкались, в трактирах укладывали даже на кухне. С дальних областей бесконечно стягивались лорды, рыцари и вольные всадники, спешившие проводить старого короля — и присягнуть новому.       Это подводило ко второй причине, которая и стояла — официально — во главе турнира. Коронацию Эйегона нужно было отметить, и чем пышнее, тем лучше, потому что это напомнило бы всем, у кого появились сомнения: у Королевской Гавани все еще есть все необходимые смелость, власть, золото и престиж.       Также, с тех пор, как Рейениру короновали на Драконьем Камне, они лишились трёх белых плащей. Их места до сих пор пустовали и это следовало исправить, предложив их достойнейшим. Кроме этого, освободились порядка дюжины ключевых постов в Королевской Гвардии — кто-то бежал, кто-то наотрез отказался присягать Эйегону и его казнили. Правосудие вершилось быстро и без лишнего шума, за толстыми красными стенами. Во внутреннем дворе за ночь возвели погост. Присутствовал септон, несколько заинтересованных лордов, мастер над законом, который зачитал обвинение, и королевский палач. Эймонд тоже там был: он лично отдал приказ душегубу. Дурак-Эйегон, впрочем, как только услышал — распорядился нарядить тела в их гербовую одежду и вывесить на внешней стене, «чтобы вся столица видела дома и имена предателей». Когда лорд-десница узнал, приказ уже исполнили. Эймонд лично вытащил безмозглого глупца посмотреть — благо трупы к тому моменту сняли и затащили внутрь пристройки. Зрелище, впрочем, было все равно отвратное. Тела распухли от жары, кое-где их успели поклевать вороны. У одного вывалились кишки.       Эйегон завизжал, как девица, когда Эймонд наклонился и, подхватив край холщи, которой кто-то благоразумно прикрыл трупы, сдернул её прочь.       «— Нет! Не надо! Отпусти! Я король!» — взвыл он, потому что Эймонд помешал ему попятиться. — «Отпусти меня! Иначе я… я.. прикажу сиру Кристону бросить тебя в темницу!»       «— Скажешь это убийце, которого тебе подошлёт чёрная сука, — посоветовал ему Эймонд. — … или кто-нибудь из их, — кивок в сторону тел, — родных. Только, когда он притащит тебя сюда же, — им на потеху, — это будут трупы твоей жены и детей. Слышишь меня?»       Эйегон рванулся в последний раз и вдруг безвольно обвис, зарыдав в голос.       «— Как же ты жалок. Может правду шепчут — и надо было короновать сучку? Или, может, ее бастарда? У него, похоже, мозгов все же больше твоего. Да и яйца крепче. Твои, видимо, проглотила одна из твоих шлюх.»       Эйегон не отвечал, только всхлипывал. Оказалось, слизняк просто зажмурился. Эймонд грубо схватил его за лицо.       «— Открой глаза, болван, и смотри хорошенько. Поверь, их родня глядела на это подольше твоего. Как думаешь, сколько из них уже послали ворон Рейенире?» — рявкнул он и в сердцах швырнул дурака в раздутое тело, не в силах выносить его вой. — … и больше не смей отдавать приказов, не посоветовавшись с матерью, дедом или хотя бы со мной. Ты меня услышал?…»       — … Эймонд, сын мой, скажи, ты меня услышал? Это важно, — позвала его реальность голосом Алисенты Хайтауэр, и Эймонд невольно вздрогнул. Они уже не шли, остановившись под оплетенным лозой навесом. Вокруг было пусто. Слабо слышалось, как кричат друг на друга плотники со двора.       — То, что ты сделал, — напомнила она. Эймонд непонимающе вскинул брови. — … с мальчишкой, Эймонд! С сыном Рейениры. Боги, так ведь нельзя.       Ах. Вот оно что.       — Что такого я сделал с ним, матушка? — пожал плечами Эймонд. — Я лишь зашёл проведать своего ненаглядного племянника. Досадно, что именно в этот момент у него началась падучая. Страшный приступ. Мальчишка разодрал себе все горло. Едва мог дышать. Бедный. Впрочем, слышал, такое иногда случается у тех, кому довелось заглянуть в лицо Неведомому. Мейстер сказал, скоро должно пройти.       — Боги, Эймонд — Алисента поджала губы. — Прошу тебя, оставь эти сказки для кого-нибудь другого.       И вдруг шагнула навстречу, порывисто стиснув его дублет.       — Я знаю, как ты ненавидишь этого бастарда и… — она зажмурилась, с трудом находя слова. — … Семеро мне свидетели, я не в праве тебя осудить… — ласковые пальцы красивых, хотя и уже немолодых рук, пробежались по его щеке, очертив края шрама зигзагом так, словно королева надеялась его стереть. Эймонд стиснул зубы и прикрыл здоровый глаз, чтобы не видеть ее боль: Полно, мама. Больше десяти лет прошло. Словно прочитав его мысли, голос королевы зазвенел новой силой. — … Да, Семеро свидетели, я провела ночи и дни, оплакивая твою потерю, твою боль, проклиная Рейениру и ее… выродка, проклиная безразличие твоего отца. Это все правда — боги видели и не дадут соврать, но… мальчик мой, так нельзя, — проговорила она с нажимом. — Ты хоть подумал, как это будет выглядеть, если Рейенира вдруг пожелает отправить к нам посла, чтобы тот поглядел на мальчишку? Или кто-то из ее шпионов в Королевской Гавани ей донесёт?       Я думал… но лишь о том, что хочу сдавить его покрепче.       — … и, если существует хоть малейший шанс, что мальчишку получится склонить к нам, мы не вправе пренебрегать им. Нужно показать ему, что мы можем быть и милосердными. Чтобы он нам поверил.       — … Пекло, к чему ты клонишь, матушка? — прошептал Эймонд, подавляя стон.       Королева выпрямилась.       — Я планирую дать ему больше свободы в замке и в Королевской Гавани. Пускай больше гуляет и глядит по сторонам. Это риск, но в долгосрочной перспективе он принесет нам выгоду.       — Думаешь купить его вином и парой конных прогулок? — скривился Эймонд — Глупость. Ты видела его письмо.       — … письмо восемнадцатилетнего мальчишки, который ещё не понимает всех ужасов войны. Ему кажется, — она дернула уголком рта, — Словно смерть — самое страшное из того, что может случиться. Послушай, если получится убедить Рейениру отказаться от прав на престол…       — … он отправится на Стену, а у друзей Рейениры полетят головы. Он не дурак.       — Я и не пытаюсь его обмануть. Всего лишь убедить в том, что лучше варианта нет. Для него самого и для его семьи. Правда на нашей стороне, сын мой, и я… хочу, чтобы он видел реальное положение вещей: нашу силу и людей, которые верят в нашу победу. Говорил с ними, а не просиживался в четырёх стенах в замке, где от него нет толку. В конце концов, если мальчишка окажется достаточно лоялен, он даже сможет оставить себе титул лорда Дрифтмарка… на время.       Эймонд усмехнулся.       — Это опрометчиво. В Гавани есть те, кто тайно верен Рейенире. Это — возможность выслужиться.       — Поэтому мне и нужен ты. Я хочу, чтобы в минуты свободы его окружали верные люди.       Пекло.       — …те, которым я точно доверяю. Которых ей не купить.       Могла бы и не уточнять.       — Кто-то ещё поддержал королеву-шлюху? — спросил он сухо, не желая ничего отвечать.       — Пока не ясно, — мать поправила юбки. — Мы послали верного человека на Север, но от него пока не было ворона. Надеюсь, не потому, что северяне решили накормить его трупом своих, — она мелко вздрогнула. — Что за дикий народ.       — … я мог бы, — начал он осторожно.       — Нет! — отрезала Алисента резко взвившимся голосом.       — Северяне…       — Сколько раз говорить — нет! — вскрикнула она. — Нет! Неужели ты не понимаешь, насколько это опасно?! Или ты такой же дурак, как Эйегон?!…       — … Эйегон и правда дурак, — процедил он, не находя дыхания. — Но я летаю на Вхагар, и я могу…       — Вхагар одна. А у Рейениры семь драконов. Семь! — крикнула она и вдруг заплакала.       — Двое еще совсем мелкие, — прошептал Эймонд. — А одного я уже убил, — мать задрожала, замотав головой, пытаясь закрыть лицо, но он поймал ее руки. — Ты моя королева. Будь по-твоему, — прошептал он, поцеловав ее ладони, и она кивнула.       Когда они расстались, щека горела. Зверь внутри зарычал.

ЛЮЦЕРИС

      Следующий день принёс сразу два долгожданных события — сначала в небо взвились драконы. Не те, однако, которых он так долго ждал — то были Зелёные. Он наблюдал за ними из окна и думал об Арраксе — каждый раз воспоминания отдавались болезненностью где-то под крепкими рёбрами, болезненностью и пустотой. Шоу не успело закончиться, как дверь в покои отворилась и те наполнились по меньшей мере пятью слугами. Молчаливые (у них вообще были языки?), они остригли ему отросшие пряди, обрили до гладкости его лицо и одели в тёмно-коричневую кожу — цвет, не принадлежавший какому-либо Великому Дому. Люц, хоть и злился, лишних вопросов не задавал — узурпаторша ясно дала понять её собственную над ним власть. Днём ранее, когда Кристон Коль водил его в темницы, могло подвернуться больше сотни шансов ввязаться в схватку и попытаться сбежать. Но, как и сейчас, это было как минимум безрассудно, и Люцерис раз за разом выбирал принимать чужие правила.       Свернув новый пергамент, дожидался её — зелёную королеву-узурпаторшу, однако, в этот раз не дождался.

***

      Погода в тот день выдалась ветреной. Знамена трепало, как и навесы заполонивших застенки павильонов, что было особенно хорошо видно с высоты полета. Их было много, как и стекшегося в столицу народу. Тусклый экстерьер преобразился, всего за несколько дней превратившись в яркое, переливающееся тысячей оттенков, цветастое море дорогого шелка и льна.       Маштаб, конечно, захватывал. И это при том, что часть сиров переметнулась к Рейенире, а другую корона направила собирать войска.       Он тронул Вхагар, и она легла на крыло, замыкая свой третий круг вокруг Королевской Гавани, начиная снижаться. Приезжие, не привыкшие к виду дракона, толпами вываливали из-под своих навесов, чтобы поглазеть. Это даже льстило. Впрочем, не единственная причина, заставившая его сегодня залезть в седло.       С тех пор, как они с Люцерисом вернулись из Штормового Предела, Эймонд объезжал Вхагар каждый день, улетая далеко, а по прилету долго наматывая круги вокруг Королевской Гавани и окрестностей — выматывая их обоих, чувствуя хоть какой-то душевный покой лишь тогда, когда мышцы начинало клинить и сводить от усталости, а пальцы деревенели так, что следующим утром бывало больно их разогнуть.       Так он сбрасывал пар. Брат предпочитал трахать шлюх, сестра — вышивание.       Но сегодня все было иначе. Сегодня в небе над Королевской Гаванью были все три дракона. Демонстрация силы, как сказал бы мудрый Отто Хайтауэр. Трата моего времени. Как и весь этот гребаный фарс.       Он скомандовал вниз — и Вхагар рухнула вниз, оглушив толпу ревом, сорвав вихрем несколько ближайших навесов. Земля дрогнула, принимая ее тяжёлое тело, крылья оставили вмятины, громадный зоб прочертил длинную рытвину, разбраздившую почву до чернозема, словно уродливый шрам. Эймонд лихо спрыгнул, скомандовал ей лететь к логову и, швырнув первому подвернувшимуся слуге пропотевшие насквозь перчатки, заскочил в экипаж. Раздались хлопки крыльев. Сзади в толпе грянул новый рёв.       Словом, утро прошло впустую, а день не сулил изменений. А он обещал быть долгим, этот гребаный день. Взбираясь в нужную башню в Твердыне Мейегора, он вдруг ощутил это в полной мере. Где-то там же, на этих ступенях, его нагнал интерес. В покои Люцериса он вошёл без стука, невежливо пнув дверь ногой.       — Надеюсь, ты собран, — бросил он вместо приветствия. Конечно, должен быть. Мать к нему несколько раз заходила. Чего нельзя было сказать о самом Эймонде. С момента их последней встречи, это был первый раз. Впрочем, я думал об этом. — Матушка заждалась тебя, ваше высочество.

ЛЮЦЕРИС

      Спустя несколько дней с их последней встречи и с той странной ночи, он вновь увидел Эймонда. В груди тут же поднялась волна колючих эмоций — смущение, раздражение, совершенно больная радость и что-то ещё. В конце-концов, эта смесь вспыхнула яркой злостью. Люц поднялся на ноги. — Доброго утра, дядя. Почти. Может, на мне недостаточно синяков?