Просто друзья

Шепард сидела на его матрасе, скрестив ноги под собой самым невообразимым для турианца образом. Он бы подумал, что они сломаны, если б не знал, что ей «так удобно». Нашла, где сесть. Почему именно на его спальном месте? И раньше такое случалось, конечно, но теперь ее присутствие там казалось слишком... интимным что ли. Уж лучше бы по привычке запрыгнула на консоль, как часто делала назло ему во время их разговоров, откуда Гаррус вечно сгонял ее с раздраженным шипением. — Шепард, — выдохнул он, не двигаясь с места. — Вакариан, — она кивнула, на мгновение встретившись с ним глазами, но тут же отвела взгляд. Тишина, что повисла между ними, нарушалась лишь частым биением его сердца, таким громким, что Гаррус был уверен: даже человек услышал бы. — О том, что произошло... — начал было он. — Тебе вовсе не нужно извиняться, — перебила его Шепард непривычно мягким тоном. — Я должен, — упрямо произнес он. — Не стоило этого делать. И теперь мне неловко. Не знаю, что на меня нашло. Точнее, знаю. И от этого еще хуже. Извини, если я сделал тебе неприятно. На последнем слове она вздрогнула, а зрачки чуть расширились. Или показалось? — Мне не было неприятно, просто… — Было, — вздохнул он. — Я не знаю, как у вас, у людей, это работает, но тут даже я все понял. Шепард провела рукой по волосам — жест, схожий с нервным поглаживанием гребня у турианцев. — Неважно. Забыли, — быстро проговорила она. — Я не за этим пришла. Не за этим? Облегчение накатило волной, и он почти физически ощутил, как тугой узел в груди немного ослаб. А так, оказывается, можно было? Просто сделать вид, что ничего не было? Что они и вовсе не пересекали ту невидимую черту? Никаких тебе неловких объяснений, никаких «Гаррус, ты мне дорог, но...» или еще хуже — «Вакариан, какого черта?» Пожалуй, это был самый безболезненный исход из всех возможных. Просто притвориться, что тот момент, когда он почувствовал ее губы на своих ротовых пластинах и мир на секунду перестал существовать, ничего не значил… Гаррус слегка расслабил плечи. Мандибулы, которые он все это время непроизвольно прижимал к челюсти, чуть разошлись. Выходит, все его опасения были напрасны, и она не придала значения жесту, из-за которого он почти час трясся от холода в душевой, не в силах заставить себя вернуться в свой отсек, боясь столкнуться с ней в коридоре, посмотреть ей в глаза. Что-то неприятно кольнуло глубоко внутри от этой мысли. Даже как-то обидно. Неужели их поцелуй был настолько ужасен? Или и вовсе отвратителен для человека? А может, он ей настолько безразличен, что этот инцидент даже упоминания не стоит? Гаррус поймал себя на том, что совершенно запутался в собственных чувствах. С одной стороны, он испытывал облегчение, ведь это значило, что случившееся можно не ворошить, не анализировать, не объясняться. С другой... А не было ли в этом облегчении горечи? Той самой, что обычно сопровождает разочарование? Да нет, с чего бы? Откуда взяться разочарованию, если он не хотел от Шепард ничего большего? Гаррус никогда не думал о ней так. Ну, почти никогда. Может, пару раз. Возможно, несколько десятков раз. Но никогда всерьез! И все же, что-то в ее поспешном желании уйти от этого разговора заставило его внутренне насторожиться. Он слишком хорошо знал своего коммандера. Изучил за эти годы каждую ее интонацию, каждый жест, каждый взгляд. И сейчас она казалась ему не совсем искренней. — Есть разговор поважнее, — продолжила Шепард, как-то слишком уж явно пытаясь сместить акценты. Слишком уж старательно избегая его взгляда. И машинально прикусывая нижнюю губу — ту самую, которую он... Нет. Не думай об этом. — Давай только присядь, — попросила она, указывая на матрас. — Хватит нависать. Медленно и неохотно он опустился рядом, оставив между ними достаточно пространства. — Гаррус, я хотела поговорить о том, что произошло в ангаре. Он напрягся, вспоминая свой срыв и резкие слова. — Может, и это забудем? — решил отшутиться. — Нет, это надо обсудить, — отрезала Шепард. — Ты слишком много держишь в себе. Это неправильно. — А разве у нас есть на это время? — Гаррус отвел взгляд. — Коллекционеры не будут ждать, пока мы разбираемся с нашими... — он замялся. — Личными проблемами, — мягко подсказала она. Гаррус никогда не думал о Шепард как о «личной проблеме». Однако сейчас, глядя на ее обеспокоенное лицо, на то, как она осторожно подбирает слова, он вдруг осознал, что не хочет этого ее «забыли». Не хочет притворяться, что ничего не было. Осознание это ударило с неожиданной силой. Что, если в его гневе, в его страхе за нее было нечто большее? Но она же сказала, что это неважно. Тогда почему эта мысль оставляет такое странное, щемящее чувство в груди? — Гаррус? — ее голос прервал его внутренние дебаты. — Ты слушаешь? — Да, — он сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. — Прости, я просто думал. — О чем? Он помедлил, борясь с желанием сказать правду, да только пока не до конца понимая, в чем та заключалась. — О том, что ты права, — сказал он наконец. — Нам действительно нужно поговорить. Возможно, чтобы во всем разобраться, стоит начать сначала.

***

Гаррус помнил, как пришел на тренировку в тот день. Это была его вторая неделя в Программе подготовки Спектров. Он вошел в зал, сосредоточенный на предстоящих учениях. В помещении уже находилось несколько турианцев и азари, но все они как-то странно притихли при его появлении. Он помнил выражение лица инструктора — смесь недоумения и какой-то почти осязаемой жалости, когда тот спросил: — Вакариан, что ты тут делаешь? — Как что? Отрабатываю тактику захвата укрепленных позиций. — Я думал, ты захочешь взять день-другой. Гаррус растерянно оглянулся. Ему не нравилась повисшая в воздухе тишина, нарушаемая лишь тревожными субвокалами его сокурсников-турианцев. — Зачем? — Он не знает, — прошептал кто-то из курсантов, и по всему залу пронеслась волна приглушенных вибраций — турианский эквивалент сочувственного вздоха. В тот момент что-то вязкое и холодное пробралось под пластины. — Да что случилось? Кто умер? — Вакариан, — произнес наставник. — «Нормандия» была уничтожена сегодня ночью. Что было дальше, Гаррус помнил плохо. Одни обрывки да фрагменты. Он не знал, как добрался до человеческого посольства. Знал только стук сердца где-то в горле и вибрации, разрывающие грудь на части. Помнил, как ворвался в кабинет посла человечества. Помнил, как Андерсон что-то говорил. Рассказывал про ее миссию, про гетов, про то, как корабль попал под обстрел неизвестного судна. А потом Гаррус помнил, как в порыве ярости он схватил человека за грудки идеально выглаженной формы Альянса и прижал к стене, да так что ноги Андерсона оторвались от пола. Как рычал ему в лицо, что Шепард не может быть мертва. Сознание протестовало. Каждая частица его существа отвергала саму возможность того, что она была способна умереть. Только не она. Только не так. Он помнил неожиданный голос Джокера из-за спины: — Гаррус, это правда. Он даже не заметил пилота. Тот сидел за столом напротив места Андерсона, побледневший от страха. Да, ему стоило бояться. Он лгал. Все они лгали. И Гаррус не собирался терпеть этой гнусной лжи. — Покажите мне тело, — потребовал он, неистово вибрируя от гнева. — Вакариан, — начал было Андерсон, но Джокер перебил его. — Я был там, Гаррус, — сказал он тихо, но каждое слово гремело в ушных каналах как выстрел. — Я видел, как ее выбросило взрывом за борт. Как «Нормандия» начала разваливаться на части. Как она... исчезла в пустоте. — Ложь!!! — взревел он. В тот момент Гаррус хотел лишь одного — вспороть глотку этому тщедушному калеке, чтобы тот не распространял грязные слухи. Это все не про нее. Не про его Шепард. Должно быть, Андерсон вызвал охрану, потому что Гаррус помнил, как его скрутили, пытались уволочь прочь, а когда не получилось, вкололи транквилизатор. После этого все слилось в одно сплошное марево. Похороны, пустой гроб, который символически спустили в атмосферу какой-то планеты — духи, она бы закатила глаза от такого спектакля — посмертные церемонии награждения, организованные Советом, который вдруг решил признать ее заслуги. Шепард не стало, и бой со Жнецами закончился, не победой, а безмолвным отступлением. Вся галактика с почти неприличной поспешностью стремилась забыть об этой неудобной правде, невероятной истории, слишком чудовищной, чтобы ее принять. Видят духи, Гаррус пытался. Докричаться до Иерархии, до Альянса, до Совета. Но эта битва была заведомо проиграна. Без Шепард, единственного человека, видевшего все своими глазами, его слова были пустым звуком. Он не мог наблюдать за тем, как дело последних лет ее жизни пришло в полный упадок после ее смерти, а потому покинул Программу подготовки Спектров, а вскоре и саму Цитадель. Когда Гаррус понял, что не может вести ее бой, он решил найти свой собственный. Омега встретила его запахом отчаяния и гнили. Здесь было достаточно грязи, чтобы занять мысли и руки, что, конечно, не приближало галактику к спасению от разумных машин, но хотя бы давало ему цель и причину просыпаться по утрам. Он часто ловил себя на мысли о том, что хотел бы встретить свой конец, сражаясь с ней плечом к плечу. Но она не дождалась его. А потому он решил, что если не удалось умереть вместе с ней, то он умрет как она. Героически, до последнего вздоха следуя выбранной миссии. Но и тут она обошла его. Даже в смерти она была недосягаема. Шепард погибла, спасая других — своих людей, членов экипажа. А кого спас он? Ответом ему была лишь пустота, ведь он подвел всех, кто ему доверял. Тогда на мосту, зажатый между тремя бандами наемников, он терпеливо ждал своей смерти. Каждый раз, меняя термозаряд, Гаррус думал, что тот будет последним. Каждый выстрел мог оказаться его финальным аккордом. Он помнил, как увидел ее в прицел винтовки, идущую к нему сквозь завесу дыма от разрывных гранат. В тот момент он решил, что, должно быть, уже мертв и что его наконец нашла та самая пуля, которая была отлита самими духами для него одного.

***

Шепард сидела молча, не перебивая. Она всегда умела слушать, по-настоящему слушать. — Ты спросила, что я чувствовал, когда ты умерла? Ничего. Я не чувствовал больше ничего. Словно часть меня умерла вместе с тобой. И я не уверен, что она воскресла, даже когда ты вернулась. Он наконец замолчал, но не потому, что сказал все, что хотел сказать, а потому что горло нещадно сдавило от подступившего кома. Все так же молча она потянулась к нему, осторожно заключая в свои объятия, и Гаррус прижал ее к себе, не в силах выразить иначе ту бурю эмоций, что бушевала внутри. Субвокалы вибрировали полутонами отчаяния и тоски. — Я думал, что потерял тебя навсегда, — едва слышно произнес он. — Знаю, — так же тихо ответила она, опаляя дыханием шею. — Прости. — За что? — За то, что не был рядом, — слова давались с трудом, словно каждое приходилось вытаскивать из глубины души, — когда ты во мне нуждалась больше всего. — И ты меня прости, — прошептала она, ее пальцы нежно коснулись поврежденной мандибулы. — За то, что оставила тебя одного. Они просидели так долго. Она устроилась у него на руках, как делала раньше, в те редкие моменты близости на прежней «Нормандии». Странно. За месяцы бесконечных миссий в погоне за Сареном тот фрегат стал для Гарруса настоящим домом. На «Нормандии SR-2» ему так не хватало этого чувства — корабль «Цербера» казался холодным и чужим. И только сейчас, в уюте ее объятий, Гаррус наконец понял: она его дом, она его семья, она все, что у него есть в этой галактике. И больше он ее не отпустит. — Не делай так больше, — попросил он, и нежность в его голосе удивила его самого. Она лишь кивнула, прижавшись щекой к его груди. Гаррус уловил едва заметную дрожь в ее плечах и крепче сжал объятия. Все-таки Шепард была права. Их поцелуй не имел никакого значения. Он согласен быть для нее кем угодно: напарником, правой рукой, мишенью для странных человеческих шуток, опорой и поддержкой, другом, чем-то большим — всем, чем она захочет, лишь бы она была все такой же живой, теплой и в его руках. Ему еще предстояло разобраться, чем же все-таки она хочет, чтобы он был. Но пока этого момента было достаточно. Более чем достаточно. Молчание между ними не было неловким, оно укутывало, словно теплый плед в холодную ночь. Среди постоянного гула корабельных систем и далекого звона металла их дыхание сливалось в единый ритм и было единственной константой во вселенной, полной неопределенности. — Много их там? — вдруг спросила она, и в ее голосе проскользнули неожиданные нотки веселья. Гаррус замер, не понимая, о чем речь, а потом невольно усмехнулся, когда до него дошло. — Вся «Нормандия» в сборе, — протянул он с нарочитой серьезностью. — Джокер, наверняка, уже организовал тотализатор. Шепард тихо рассмеялась. — Выйдешь к ним? — он посмотрел на нее снизу вверх. — Чего томить публику? Гаррус привык к многозначительным взглядам и двусмысленным шуточкам экипажа по поводу их «отношений» еще на первой «Нормандии». Порой он задумывался, как этот фрегат вообще удерживает стабильный курс, когда его буквально распирает от слухов и сплетен. По расчетам бортового ВИ, плотность пересудов на квадратный метр корабельного пространства давно должна была создать достаточную гравитационную аномалию, чтобы сбить настройки навигационной системы и отклонить траекторию к ближайшей звезде. — Посидим еще, — лениво отозвалась она. — Пусть помаринуются. Понервничают. Повысят ставки. Он понимающе повел мандибулами. — Есть шкурный интерес? — Угу, — невнятно промычала она, устраиваясь поудобнее у него под боком. — Я отключила динамик. Джокер в полном информационном голодании. Еще часок и они решат, что у нас тут бурный турианский секс с элементами доминирования. — После чего ты выйдешь и соберешь весь банк? — спросил он с хитрым прищуром. Она лукаво улыбнулась. — Извини, Вакариан, но это тот случай, когда я сделала ставки против тебя. — А какова моя доля? Шепард картинно нахмурилась и сделала вид, что размышляет. — Тридцать на семьдесят, идет? — А я-то думал, мы партнеры, — он сокрушенно покачал головой. — Мой план, — напомнила она. — Ага, а всю работу как всегда делаю я, — возразил Гаррус. Она вопросительно приподняла бровь. Это выражение всегда казалось ему одновременно очаровательным и опасным. — Сдерживаюсь из последних сил, чтобы не предаться бурному турианскому сексу с элементами доминирования, — пояснил он, и его нижний голос завибрировал самодовольством. Шепард фыркнула на его слова и, уткнувшись обратно ему в грудь, пробурчала: — Ладно, Вакариан. Пятьдесят на пятьдесят. Но учти: в следующий раз условия будут не такими выгодными. Они так и сидели, наслаждаясь теплом друг друга. Гаррус аккуратно перебирал пальцами ее шелковистую огненную гриву, вдыхая аромат ее кожи. Что-то в этом запахе — смеси мыла, нулевого элемента, металла и чего-то неуловимо человеческого — действовало на него успокаивающе. Сколько ночей он провел, вспоминая этот запах, пытаясь удержать его в памяти и боясь, что однажды забудет? Спустя какое-то время он тихо спросил: — Так значит, не очень вышел поцелуй? Шепард снова рассмеялась. — Просто ужасный. Ее смех был искристым и заразительным. Духи, как же он любил этот звук.