Погоня за Шутом

      Из выбора “бей”, “беги” и “замри” в этот раз Пашкины мозги выбрали последнее. “Бей” отпадало сразу, потому как то, что на него надвигалось, было раза в два шире и головы этак на четыре выше самого Пашки. И это при том, что передвигалось будто бы сгорбленно.              “Беги”? Куда?! Луна, хоть и помогала ориентироваться, но чем глубже в чащу — тем плотнее кроны деревьев прилегали друг к другу, а споткнуться о корень или упасть в овраг не хотелось.              Оставалось только замереть и ждать. Может быть, этот “некто” сможет указать дорогу? Пашка всё ещё старательно гнал от себя образ потревоженного медведя. Именно этого зверя ему напомнила медленно приближающаяся фигура. Но волкам, как и медведям, здесь неоткуда бы взяться. Ведь правда?              Как назло, луна вновь спряталась за тучу, погружая лес в почти непроглядную тьму. Откуда-то спереди раздался странный хруст и вызрык. Ослепший в темноте Пашка едва дышал.              Положение спасла сама фигура, спустя пару минут пророкотавшая бальзамом на взвинченные нервы низким басистым голосом:              — Кто таков?              Человек. Уже хорошо… До кучи, фигура остановилась, словно бы и сам незнакомец не желал излишне приближаться.              — Я… Павел. — представился Пашка, несколько не зная, с чего бы и начать. — Я заблудился тут. Очнулся на поляне. Там, — для верности Пашка показал рукой направление, откуда шёл. Фигура чуть повернула голову, проследя за его жестом.              — Ты живой? — без какой-либо особой интонации спросила фигура.              “Это что ещё за вопрос? ” — в адекватности незнакомца возникли большие сомнения, но особого выбора у Пашки сейчас не было.              — Живой! — Пашка для уверенности развёл руками. — Как выйти из парка? В какую сторону ближайшие ворота? — наугад закинул Пашка вопрос в надежде, что это, может, лесничий какой…              Фигура издала странный звук, более всего похожий на уставший взрык. И стала подходить ближе.              Пашка еле подавил в себе желаний дать стрекача подальше.              — Говорить и нежить может. — пробухтела фигура, ярко выделяя звук “о” в своей речи, напрочь проигнорировав Пашкин вопрос.  — Да и леший, впрочем, как и водяной — живые. А что толку-то? Один в яму завести норовит, другой — в болото…              “Ясно. Понятно. Этот тоже под какими-то таблетками”... — с подкрадывающейся паникой подумалось Пашке.              — А сам-то ты… Кто будешь? — чуть ли не выкрикнул Пашка, рассудив, что лучше уж эта махина будет что-то говорить, чем просто молча приближаться.              Фигура остановилась. И медленно распрямилась.              На Пашку из-под звериной шкуры поднял взгляд хмурый мужик, обросший бурой густой бородой. Глаза смотрели на Пашку без особого интереса. И даже без какой-то особой агрессии. Во взгляде незнакомца сквозила бесконечная усталость. Впрочем, в такой темноте всё что на лице незнакомца угадывалось — скорее дорисовывало воображение.              — Кто я таков… Хм…. — прохрипел мужик, хмурясь ещё сильнее. Словно бы размышления, как и сама речь давались ему с трудом. — Мой бедный разум… дошел… не сразу. До странной мысли… Я — человек…              От такого откровения Пашка затравленно икнул. Вот, то ли этот мужик, откровенно говоря, издевается… То ли, действительно, обдолбался чем-то. Вопреки здравому смыслу, Пашка не удержался и съязвил:              — Это тебя… Колдун так? — сарказм в голосе Пашке было сложно не заметить.              Но мужик не заметил. Грустно вздохнул, покивал головой, и даже несколько будто бы потеплел взглядом:              — А тебя?              — Что… м-меня? — оторопел и растерялся Пашка.              “Да это же он всерьёз!”              — Тебя тоже… колдун заколдовал? Это… Его рожа? — спросил мужик, подняв руку, и указал на живот Пашки.              Тот опустил взгляд на поющего в микрофон Горшка с диковатым мейком и любимым торчащим во все стороны “ирокезом” на голове. Пашке не выдержал, и прыснул со смеху. Нервы уже начали скатывать настроение с полнейшего ахера и страха на придурковатую весёлость.              — Да не! Меня сюда мужик приволок. Стрёмный такой. С бубенчиками на шапке. Не видел его? — спросил Пашка, уже даже не зная, к чему хочет вывести разговор.              Мужик отрицательно покачал головой, вновь проворчал себе что-то под нос, медленно развернулся… и побрёл прочь.              А Пашке это не понравилось. Вот совсем не понравилось. Этак хоть какой-то спутник. Он во всю прыть подбежал к мужику, чуть не споткнувшись о затаившийся в траве муравейник, и подстроился под его неспешный шаг. Мужик лишь подозрительно на него покосился, но против соседства Пашки ничего не возразил.              — Сам куда направляешься? — спросил Пашка, когда длительно молчание начало угнетать.              — Домой. — сухо ответил мужик.              — А можно с тобой? Я только до утра перекантуюсь! Много места не займу. А потом пойду на выход, как посветлеет.              Мужик остановился. Медленно повернулся к Пашке с крайне серьёзным выражением лица, и несколько торжественно произнёс:              — Луна проснется… И снова… Зверь во мне… Очнется…              Несколько секунд неловкой тишины. Пашка неловко похлопал мужика по плечу, даже испытывая к нему некоторую долю сочувствия:              — Ну… меня всё устраивает, чел! Я, друг, тихонечко в каком-нибудь угле посижу, а ты там хоть кем представляйся, ладно?              — Друг? — хмуро спросил мужик. Манера не отвечать на вопросы стала Пашку уже подбешивать.              — Друг. — утвердил Пашка, натянув на себя неловкую, чуть нервную улыбку, полную сарказма.              Тем не менее, мужика такой ответ вполне себе удовлетворил. Он кивнул, вновь повернулся в нужную сторону и тяжело поплёлся вперёд, не замечая хватающий за полы одежды кустарник и репей.              В глубину чащи пробирались молча. Пашка считал, что не стоит лишний раз тормошить этого чудика, и просто хотел добраться до мало-мальски адекватного убежища. О чём же думал этот “медведь”... Пашка прикидывал так и сяк, и просто пришёл к выводу, что ему стоит оставаться настороже. Всё-таки, как бы спокойно себя этот мужик ни вёл, оставалось чёткое ощущение, что тот несколько поехал кукухой, либо находится под какими-то препаратами. Слишком уж отрывистой была его речь. Будто бы он слова вспоминал с трудом.              “А может, он — просто аутист?” — подобрал Пашка относительно подходящее объяснение странностям, но спокойствия это ему не прибавило. Всё-таки никаких подтверждений догадке у него не было, и какими бывают эти самые аутисты, и что от них вообще ожидать — он не знал.              — Пришли, — мужик сухо прервал Пашкины невесёлые размышления.              Пашка остановился и огляделся. Взгляд блуждал по ближайшей поросли и кустарникам. Разум не мог никак идентифицировать ничего подходящего под определение, допустим, “сторожка”.              Прямо перед глазами зиял пустотой тёмный провал на невысоком склоне. По краям щедро ветвились корни сидящего прямо на этой “дыре” деревца, только чудом не сползающего вниз. Возле оказался накидан сухой валежник, ветки, солома… Прямо перед дырой трава оказалась примята, и будто бы зализана в сторону провала. В воздухе ощущался слабый животный и землистый душок, отдающий сладковатым мускусом. Прежде чем Пашка осознал, что этот запах вполне себе похож на тот, что тянется от его нового “друга”, мужик согнулся, встал на четвереньки и заполз внутрь тёмного провала, оставив недоумевающего Пашку снаружи.              — Я… Я, пожалуй, снаружи утро подожду… — нервно сглотнув, сообщил мужику Пашка, не имея ни малейшего желания проверять, насколько просторно в этой “берлоге”. Мужик поместился туда вполне себе целиком, и его тушку укрывала темнота провала. Но отчего-то Пашке казалось, что этот “провал” больше похоже на берлогу, чем на, допустим, землянку…              Ответа не последовало.              Маясь от общей неловкости и вновь охватившего разум беспокойства, готового перейти в откровенный страх, Пашка сел рядом с берлогой, прислонившись спиной ко склону и уронил голову на руки, зарывшись пальцами в волосы.              Происходящее казалось странным затянувшимся кошмаром, где, собственно, ничего толком-то и не происходит, но и проснуться как-то не получается.              Прикинув так и сяк, Пашка пришёл к выводу, что это — действительно могло только присниться, начиная от самой встречи с “шутом”. Может быть, он уже давно добрался до дома? Поужинал, уснул, и мозг решил сыграть с ним злую шутку этаким образом прокрутив один из любимых плейлистов? Только что-то графики и событий недодали…              А раз так, то вскоре он просто проснётся.              Успокоив себя таким образом, Пашка откинулся на склон поудобнее. Немного повошкался, устраиваясь по комфортнее. Обхватил себя руками, спрятав начинающие подмерзать пальцы, прижал их к бокам. И задремал, уверенный, что проснётся он уже в своей постели под запахи утренних блинчиков.              Но чуда не случилось.              Проснулся Пашка оттого, что рассветное солнце било по глазам, продравшись через прореху между кронами, и всё тело неприятно затекло. Вдобавок, всё намокло от опустившейся поутру росы.              Но хуже всего было то, что Пашка, понадеявшийся на то, что ему вот-вот грозит пробуждение в “реале”, забил на свою куртку и использовал её просто как подстилку.              Горло нещадно саднило.              Тихо ругнувшись, Пашка встал.              Его “медведь” сладостно посапывал в своей берлоге. Лезть и будить мужика категорически не хотелось. Да и Пашка сильно сомневался, что одичавший с какого-то перепоя мужик покажет ему выход из парка. Впрочем, насчет “парка” Пашка тоже уже сомневался. Ночью он списывал ощущение ухода “в чащу” на общий испуг и плохую видимость. Сейчас же ему казалось, что место, где он находился, и впрямь напоминает больше какой-то дикий неухоженный бор, чем городские парки.              А ещё он окончательно убедился, в том, что вот именно здесь и сейчас — лето… Слишком уж много насекомых вились вокруг. Слишком много лесных цветов тянули лепестки и соцветья к солнечным лучам. Слишком сильно грело солнце и слишком весело щебетали птицы.              Добила Пашку найденная среди зелёной травы сыроежка.              Сорвал. Разломил.              С досадой уставился на возмущенного покачивающегося белёсого червячка с желтоватой “головкой”, что потерял опору и силился пристроить тельце в один из своих “ходов”, щедро изрывших плоть гриба.              Брезгливо скривился и кинул гриб, не глядя, через плечо.              Мужик так громко всхрапнул, что Пашка аж вздрогнул и присел, приняв всхрап за взрык.              Растерянный разум начал раскручивать паническую атаку. “Лето? Откуда, блять, лето? Это может быть реально? Ни-хре-на. Значит, я всё ещё сплю? Скорее всего.  Почему я не проснулся? Какого хера у меня горло дерёт? Может, на меня действительно напал тот наркоман? Он напал. Я отключился. Замёрз, долго лежу — уже простыл. И оттого никак не могу проснуться? Но я же так смогу и насмерть замёрзнуть!” — от последней мысли пошёл вполне себе неиллюзорный мороз по коже, и Пашка решил во что бы то ни стало себя разбудить.              Он хлопал себя по щекам. Тёр уши до лёгкого звона. Щипал себя. Пару раз двинул кулаком по ближайшему дереву, но, содрав кожу, передумал продолжать. Шипя от боли, нашёл подорожник, приладил его на ободранные костяшки. Всё равно ничего более внятного сейчас сделать не мог.              Яркая и реалистичная реакция организма на боль заставляли шевелиться от ужаса волосы. Разум всё чаще допускал к себе крамольную мысль: это — реально.              — Упасть надо… Откуда-нибудь… Может, даже, в воду… Да. Наверное, это может помочь… — бормотал себе Пашка под нос, черпая уверенность в звуке собственного голоса.              Он шёл всё дальше, особо не выбирая дороги. Просто старался держаться прямо, чтобы не ходить кругами. Найти хоть какой-то водоём и попробовать туда свалиться. “В кино же работало? Может, и сейчас сработает?” Сдаваться и предаваться отчаянию Пашка категорически отказывался.              …              Эксперимент провалился.              Не, водоём-то Пашка нашёл. И сиганул в него, как и планировал.              Только вот разбудить его — это не разбудило.              Зато теперь ужасно противно хлюпали сапоги. Всё ещё надеясь на пробуждение, Пашка не потрудился их снять перед прыжком.              Коря себя за все совершенные глупости, Пашка разделся и развесил всю вымокшую одежду и сапоги на ближайших кустах. Сам же завернулся аки гусеничка в кокон в свою куртку, покуда материала хватало, и лихорадочно соображал, сидя на берегу прудика, в ожидании подсушивания одежды.              Горло уже совсем разболелось. Ещё чуть-чуть, и Пашка предрекал себе поднятие температуры и ангину. И если больное горло он ещё мог соотнести с тем, что он простыл, валяясь в переулке, то с чем можно соотнести то, что Пашка… согрелся? С начинающимся жаром, который во “сне” ещё не ощущается? Или с тем, что его тело кто-то нашёл и вызвал скорую? И его просто погрузили на носилки и тащат куда-то с сиреной?              Пашка, не в силах оставаться на месте, встал и начал прохаживаться по нескольку шагов от пня до раскидистой ели и обратно. Напряг слух, силясь расслышать оною сирену среди прочих звуков леса.              Слышалось тихое бульканье — невидимые рыбки ворошили донный ил или ловили снующих по водной глади водомерок. Тонкие стебли рогоза шелестели в такт легкому ветерку. Изредка утробно квакали лягушки, плюхаясь с бережка в пруд. Возле лица то и дело слышался раздражающий писк комарья, и жужжание более крупных насекомых.              Иногда вдалеке, из глубины леса, доносилось глухое уханье не успевшей отойти ко сну совы. Среди травы порой шуршали мелкие невидимые юркие зверьки. Мыши… или, быть может, кроты. Либо ежи… Ну и пересвист лесных птиц уже казался чуть-ли не привычным фоном.              Ничего похожего на сирену “скорой”. Может, всё не так уж плохо, и его отвезут просто в “штатном” режиме, и его жизни ничего не угрожает?              Надежда на благополучный исход робко лизнула Пашку прямо в мозг, и быстро ускользнула, стоило ему наступить на острый камешек…              Слишком реалистично… Так просто не бывает!              Разум отчаянно старался сопротивляться тому, чтобы просто взять и поверить в то, что то, что Пашка видит, слышит и осязает всем телом. Что происходящее — не сны, не глюки, а, действительно, реально.              В довесок ко всем ощущениям добавился… голод.              Он не ел со вечерашнего дня! Пашке, банально, очень хотелось жрать!              И что тут, простите, можно жрать?              Пашка обвёл унылым взглядом всё окружающее его пространство.              Попытаться поймать майкой рыбу? Можно попробовать… Только вот надо развести огонь. А он этого в полевых условиях делать тупо не умеет. Как-то не доводилось. Да, он знал теорию… Мол, линзу использовать. Которой нет. Или найти трут и страдать над растиранием палочек… Попробовать-то можно было…              Но он решил начать с чего попроще.              С ягод.              Стараясь не отходить далеко от своих сохнущих одежд, Пашка побрёл на поиски пропитания. Вскоре он нашёл на другом берегу прудика заросли недозрелой кислой ежевики. Для начала — годится. Чуть приободрившись и пожевав этих ягод, Пашка пришёл к выводу, что огонь разводить всё-таки придётся. Просто чтобы, тупо, воду вскипятить. Пока его положение не казалось настолько плачевным, чтобы лакать воду из пруда за так, и иметь риски заиметь себе сожителей организма.              Так что, чуть морально приободрившись, съел несколько ягод,  и, покрутившись ещё какое-то время возле бережка, нашёл высохшую поваленную берёзку. Надрал коры, отдельно надрал лыка. Нашёл побольше сухих веток и вернулся к своей одежде.              … Мысленного и устного мата было много. Проходи за это время мимо него хоть какие-то отличные от зверей разумные виды существ — значительно могли бы пополнить лексикон.              Но, вот, наконец, появилась тонкая струйка дымка из центра его импровизированной заготовки. Ещё несколько минут судорожных усилий — и осталось только подкладывать сухие веточки, постепенно заменяя их более толстыми, делая огонёк все выше и сильнее.              А когда костерок уже не стал нуждаться в активном поддержании своей жизнедеятельности, Пашка, обрывочно вспоминая уроки труда и статьи по “самоделкам”, стал сосредоточенно плести для себя сначала “котелок”, а затем и “типа бутылку”, здраво рассудив, что кипяченая вода ему ещё понадобится. После создания заготовок, наскрёб с ближайшего пригорка красной глины, замазал изделия по бокам и обжёг, довольный косо-кривым, но, всё же, функциональным результатом.              Времени Пашка не считал. Собственно, он не очень-то умел определять время без наличия часов. Со смартфоном он и так попрощался по первому пробуждению в чаще. С наручными часами — после непредусмотрительного “заплыва”. Впрочем, он надеялся, что, может, они высохнут и таки отомрут.              Но если с водой проблема худо-бедно решилась, то вот с жратвой, сырой одеждой и, собственно, фактом того, что он заблудился неизвестном в лесу — пока и не думала двигаться с места. Он потерял ещё пару часов, досушивая сапоги и одежду, перевесив их на воткнутые в землю палки поближе к огню и добычей нескольких грибов и лесной земляники. Во всяком случае, в сыроежках, рыжиках, как и лисичках, Пашка вполне себе был уверенным, что не спутает их ни с какими ядовитыми видами. К тому же, в двух последних видов грибов черви отчего-то никогда не водились, что полностью устраивало периодически чешующуюся Пашкину брезгливость.              Не то чтобы эти действия сильно решали обе проблемы… Но хотя бы помогли сосредоточиться, успокоиться, и дали время подсушить одежду. Рассуждения привели Пашку к неутешительному выводу. Единственного человека, который хоть как-то мог ему помочь, Пашка оставил где-то далеко позади в той медвежьей берлоге. И, хоть он и помнил приблизительно направление, он не считал себя способным настолько хорошо ориентироваться в лесу, чтобы легко найти обратный путь.              Но, примерно в ту сторону шла пусть и узенькая, поросшая травой, но всё-таки тропинка. Никто кроме людей такие протаптывать бы не стал. А значит, был шанс, что она хоть куда-то да выведет. А если нет, и она таки растворится в чаще, то всегда не поздно просто повернуться в другую сторону. Хоть и жалко будет потраченного времени.              Собственно, продолжать терять время Пашка не стал. Надел подсохшую на ветерке и жаре костра одежду, натянул пока всё ещё влажноватые сапоги, в надежде, что они ему не сильно натрут и не прибавят тяжести начинающейся простуде. Налил в импровизированную “бутыль” остатки кипяченой воды. В свой “котелок” собрал ещё немного ягод на перекус, и отправился в выбранном направлении.              Шёл долго.  Настолько, что солнце стало клониться к закату. Ноги Пашка себе-таки натёр. Ягоды давно закончились, как и остатки бодрости духа и относительно приподнятого на нервяке настроения. Он совершенно выбился из сил и хотел было уже сделать привал, как среди деревьев Пашке почудилась покатая крыша из тёмных досок. Приободрившись, он подошёл ближе.              У опушки стоял простенький деревянный домишко, сбитый из тёмных, старых брёвен, частично заросших мхом и узорами лишайника. Стены казались довольно крепкими. Маленькие окна прикрыты плотными деревянными ставнями без каких-либо украшений. Из едва заметной трубы вился дымок.              Жилое! И кто-то есть внутри, раз уж развели очаг! Это единственное, что сейчас интересовало измученного дорогой, неведением и голодом Пашку.              Набравшись храбрости, он чуть ли не перебежкой добрался до маленького крылечка с тремя ступеньками без перил, и начал стучать в дверь тяжелым железным кольцом, выполняющим роль ручки.              Пашке сейчас было совершенно наплевать, кого именно он там внутри найдёт. Просто добыть еды, ночлег и, мать его, правильное направление, чтобы уже выйти из этого странного места.              После нескольких секунд молчаливого стука, с тихим скрипом открылось небольшое оконце на самой двери. На Пашку уставилась пара настороженных мужских глаз, и почти невидимый ему мужик кивнул, мол: “говори, чего припёрся”...              — Слушай, мужик! Выручи, а? — Пашка состроил максимально несчастную и добропорядочную рожу, на которую был способен. Даже руку к сердцу приложил. — Пусти переночевать и накорми меня чем-нибудь? Заблудился я…              Мужик слушал внимательно. Молча. Даже не моргал. Пашка уже было собирался продолжить свою слезливую речь с просьбой вывести его из лесу, как вдруг оконце с глухим звуком захлопнулось.              Пашка растерялся и замолчал. Хотел было крикнуть мужику, попросить его вернуться и выслушать… Но этого не понадобилось.              За дверью что-то железно зашуршало, и вдруг она широко открылась внутрь, явив хозяина лесного домика.  Это оказался невысокий коренастый мужчина с густой и спутанной бородой цвета выгоревшей соломы с редкими проблесками седины. Впалые глаза, спрятанные в глубоких морщинах, напоминали две зелёные искры.              Он привычным жестом закинул на плечо охотничье ружье, чуть примяв кожаным ремнём грубую, домотканую рубаху. И неожиданно тепло улыбнулся. Шваркнул об пол стоптанным лаптем, и повёл рукой, приглашая Пашку зайти:              — Будь как дома, путник. Я ни в чём не откажу!              Пашка почувствовал, как по спине пробежал табун ледяных мурашек. Эта фраза, такая гостеприимная, вопреки любой логике, прозвучала страшнее любой угрозы.              “Да вы чё, издеваетесь?!” — Пашка еле сдержался, чтобы не проорать это вслух, но подавился воздухом и закашлялся.