Погоня за Шутом

      Вокруг старого дубового стола сидели трое мужиков. Один из них лежал на руках в луже разлитого пива. Возле него стояла тарелка, полная объеденных птичьих костей. Кружка валялась поодаль на полу. Второй громогласно храпел в усы, запрокинув голову назад так, что из-под высокого ворота торчал острый кадык. Третий, Фома, клевал носом, уцепившись в свою кружку и бормотал, что устал от кислых рож своих друзей и принимался по кругу рассказывать недавнюю историю.       Молодая женщина, на лице которой успели отразиться годы тяжелого быта в кругу отборной пьяни, старалась не задевать округлым животом отдыхающих мужчин и тихонько прибиралась. Впрочем, когда бормочущий мужик всплывал из полудрёмы, спешила ретироваться в другую комнату.       Вот он, в очередной раз мотнул головой, потревоженный раскатом грома и открыл глаза. В замутнённом разуме разговор с собутыльниками всё продолжался:       — Я мог бы, наверное, бедняге помочь! Но ноги пошли не туда! — Фома с раскаянием ударил себя в грудь и заглянул в лицо храпящему.       Пьяница вздохнул и угрюмо отмахнулся от спящего товарища. Фома с досадой стукнул опустевшей кружкой по столу.       С тех самых пор, когда на их деревню совершили набег мертвецы, он корил себя. Корил себя за то, что умудрился проморгать этот бой, унёсший жизни многих товарищей! Да он, вообще, от соседа узнал, что проспал такое событие. Ну, хоть помог тогда вытаскивать из погреба последнего зомби, который разлил несколько бочонков и пытался напиться, засовывая себе краник почти в глотку… Потому что был без челюсти. Пить из кружки было, совсем неудобно, видать. И орал ещё их «Хой» этот… Всем мужикам этот вой мертвецов в кошмарах снится. Все водкой и вином заливаются, падших от рук нежити оплакивают. А ему…       Фома потёр опухшее лицо, пытаясь отогнать от себя видение. Словно во сне, в реке алой, словно вино, тонет человек и зовёт его. Кричит: «Помоги!» Но ноги пошли не туда.       Тот манящий взгляд. И этот предсмертный крик с тех пор преследовал его. И он проклинал тот день… Стал пить вино чаще. Вон, супруга негодует. Осуждает. Но терпит и слова поперёк не скажет. Тошно.       Тошно было от жизни такой. И от самого себя тошно. И от поступка того своего тошно.       И…       И пришлось Фоме завернуть под стол, добавив супруге ещё работы по уборке.       Вновь прогрохотал гром, и ночь расхохоталась потоком ливня. Он вяло вытер рот рукавом и с трудом присел ровнее.       Дождь шуршал по кровле столь яростно, что за этим грохотом было почти не слышно даже храп товарищей. И чудилось всякое.       Например, шаги.       Тяжелые. Хлюпающие и неровные, словно идущий приваливался на одну ногу, и чуть ли не тащил её за собой.       Звук всё приближался.       За окном — ни зги не видно.       Шаги всё ближе.       Крик утопленника в памяти — всё невыносимей.       Фома схватил бутылку, глотнул из горла и встал. Чуть подумал, вторую, початую, кое-как заткнул пробкой, и сунул в глубокий карман штанов. Она стала неудобно торчать горлышком наружу, но сейчас ему это было безразлично.       Кладбище тогда целиком пришло. После, оставшиеся мужики ещё несколько дней по округе ходили, искали, не заплутал ли где оживший труп. Всех, кто чудом солнечных лучей избежал, огню предали. Неоткуда сейчас живому мертвецу взяться! Не хоронен утопленник на проклятом кладбище, не с чего ему по земле ходить!       Шаги ближе.       Фома не вытерпел. Зажал бутылку за горлышко, вышел к входной двери и открыл. Чтобы удостовериться, что ему всё чудится.              Хохот ночного ливня оглушил. Домашняя лампадка давала не так уж много света. Но молния помогла разглядеть незваного гостя.       Невысокий, промокший насквозь отрок с жуткой рожей. С жуткой, изъеденной рожей, на которой отсутствовал один глаз, и местами пластами отсутствовала кожа. И жуткой рожей какого-то чёрта на пузе, с раззяванным беззубым ртом.       Бутылка с дребезгом разлетелась об пол.       — Помоги! — захрипел мертвец, и его пальцы вонзились Фоме в кость на плече.       Фома взвыл и заорал от боли. И словно протрезвел. Вывернулся из-под руки мертвеца и рванул, что было прыти, к реке, поскальзываюсь на размокшей дороге. Вода затапливала острова. Лодки рвались уплыть прочь от проклятой деревни, но были прочно привязаны канатами к кольям и камням по берегу. Но одной из них удалось вырвать свой канатный «хвост» вместе с колышком, и она резво понеслась вслед за течением. Фома в невероятном прыжке умудрился чудом уцепиться за канат. Подтянуть себя к лодке. Ухватиться за борт, залезть в неё.       Он обернулся. Мертвец уже зашёл в прибрежные воды и целенаправленно следовал за ним.       Фома лёг на днище лодки и стал молиться. Всем. Кому попало и перепало. Молился, клялся и божился исправиться. И жизнь того утопленника как-то отработать. И счастливыми всех, кто есть рядом сделать. И ни капли в рот вина не брать боле. И…       Лодка шваркнула о камень и застряла на мели в зарослях.       Поутру робкие лучи заскучавшего за время грозы солнца разбудили его. Фома подтянулся на руках и с превеликим трудом сел. Мутило. Качало. Перед глазами плесами снопы искр, и голова раскалывалась тупой болью. Плечо болело ещё хлеще…       Фома, скривясь от всех своих внутренних ощущений озадаченно огляделся.       Небо споро заволакивали тучи. Солнце стыдливо спряталось за облако. На стебле осоки сидела тонкая голубая стрекозка, а в морду лица лезла мелка мошка, что частенько вьётся небольшими облачками возле водоёмов и плодовых деревьев.       Крыши домов родной деревни виднелись выше по берегу.       Во рту — всё равно что кто-то нассал.       Рука скользнула вниз. Наткнулась на бутылку.       Фома, всё ещё разглядывая горизонты, вскрыл пробку и присосался горлышку. Совершенно не помня, как он тут очутился ночью.       С ним и раньше бывало, что он, набравшись, отправлялся проспаться к берегу. Залезал в вытащенную на берег рыбацкую лодку и спокойно досыпал, но сейчас…       Над рекой раздался раскатистый раскат грома. Фома опустил взгляд вниз. Глаза его вылезли из орбит, сердце сделало кульбит, и он визгливо заорал.       

***

      Кажется, над силой захвата придётся поработать… Пашка, в общем-то, не собирался убивать не спасшего его мужика. Вот как-то проучить — хотел. Напугать — хотел. Как это слово называлось-то по правильному? О! Получить моральную компенсацию!       Пашка уже и не помнил, откуда он знает такие слова.       Но мужик, раненый, испуганный, побежал к бурной речке в шторм! Ну, ладно, в грозу…       И с одной стороны, и хрен бы с ним! Премию ему… Дарвина… Кто бы это ни был. Но Пашке мужика стало просто… жалко. И совесть невовремя проснулась — это он ведь его так напугал.       Да и многовато как-то трупов за его душой… Пашке смутно припоминался почему-то нагой крепкий бородатый мужик и немолодая селянка. Что именно стряслось — помнилось крайне смутно и обрывочно. Но то, что он оказался неким образом причастен — помнилось. Вот и здесь мог появиться ещё один утопленник…       На остаточной магии Пашка ловко схватил лодку за извивающийся в воде канат. Зацепился за выступающий из воды валун.       То ли дело было в проточной воде. То ли в смывающем эликсир старика ливне. То ли ещё в чём-то… На Пашку напала сонливость. Руки постепенно слабели. Веки тяжелели. Тело расслаблялось. Последнее, что он запомнил, как лодка утыкается в прибрежные заросли.       А в следующий миг очнулся в темноте, крепко сжатым в комок. В каком-то очень и очень тесном помещении, которое сжимало его, буквально, со всех сторон. Почти ничего не слышно кроме ритмичного стука. Не видно — вообще ничего.       Пашка постарался раздвинуть препятствие руками. Вытянул он и ногу. Но податливый, облегающий его кокон возвращался в своё исходное состояние. Сделав так еще пару-тройку тычков, Пашка умаялся. Тревожные мысли, как и память, истаивали. Случившееся стало сказаться далёким кошмаром, который вскоре забудется. Ведь здесь так тепло, уютно и безопасно… Пашка расслабился и, наконец, впервые за много дней, смог задремать.       

***

      — Ух, как пинается! — молодая женщина охнула, поставила на стол крынку с молоком и присела возле матери. Положила руку себе на живот, ожидая, когда малыш успокоится.       Обе женщины, воспользовавшись паузой, посмотрели в окно, на вновь набирающий силу, утренний шторм.       — Давно пора. — проворчала мать, издав вздох облегчения. Ей не нравился супруг дочери. Дурная голова, дурная кровь… Но иногда выбирать не приходится. Особенно с учетом последних событий с восстанием кладбища. Есть мужик в доме — и хорошо. Но говорить это дочери не стала и перевела тему:       — Ишь, волны как бушуют… — она всмотрелась в даль и заметила знакомое лицо. — От-те раз! И как Фомка не помер-то? Опять бухой штоле?       Ничего ей не ответила беременная дочь, и лишь тихо вздохнула, наблюдая, как бестолковый муженёк бежит, выкрикивая очередную чушь про мертвеца, рассказами про которого он успел проесть плешь уже и ей самой, и всей деревне.       Впрочем, когда она пригляделась, заметила, что поодаль от деревни к берегу прибило нечто очень похожее на утопцу. Одно было хорошо — это нечто не шевелилось, а если бы и зашевелилось — уже рассвело.