Экзистенциальное безумие

Прошла неделя — долгая, мучительная, заполненная монотонным ожиданием и редкими вспышками страха, когда открывалась дверь. За это время Селена не отходила от Лирры ни на шаг. Она стала её руками, её опорой, её единственным голосом во тьме. Но утром восьмого дня в камеру снова вошли охранники. На этот раз их взгляды остановились не на неко — они смотрели на гарпию. — Ты, — коротко бросил один из них, указывая дубинкой на Селену. — Пошли. Экспериментальный корпус. Селена не стала кричать или сопротивляться. Лишь бросила долгий, полный невысказанного взгляд на Лирру — взгляд, в котором читалось всё: «Держись. Я вернусь. Береги их». Её связанные крылья дрогнули, но тут же поникли. Она выпрямилась во весь рост и, гордо вскинув голову, вышла из клетки, не доставив охранникам удовольствия видеть её сломленной. Дверь захлопнулась. В камере воцарилась давящая тишина. Лиppа осталась одна. Лирра сидела на соломе, обхватив руками свой чудовищный живот, и смотрела в одну точку на железных прутьях. Уши больше не двигались — они застыли, поникшие, улавливая лишь биение собственной крови. Хвост лежал неподвижно, словно дохлая змея. Внутри неё шевелились они. Это не было похоже на трепет жизни. Скорее — на движение трупных червей в раздувшемся теле. Она чувствовала каждый толчок, каждое скольжение крошечной конечности по внутренней стенке матки, и от этого к горлу подступала тошнота. Её тело стало не её. Оно принадлежало им — этим существам, которых она не звала, которых зачала в момент короткого счастья и которым теперь суждено было родиться в аду. Она прижала ладони к животу. Кожа под пальцами была натянута так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет. Голубые прожилки вен расходились паутиной, пульсируя в такт её сердцу. — Вы всё ещё здесь, — прошептала она. Голос был сухим, как прошлогодняя трава. Ни нотки прежней нежности. В ответ — сильный толчок, от которого её качнуло вперёд. Лирра поморщилась, но не издала ни звука. — Вам не терпится выбраться? — она говорила без интонаций, глядя в пустоту. — Не советую. Там, снаружи, только грязь, боль и люди, которые разрежут вас на куски ради науки. Здесь, внутри, вы хотя бы в тепле. И не видите того, что видела я. Она замолчала. Перед глазами снова всплыло лицо Кейла — его последний взгляд, полный ужаса, когда его заталкивали в пасть ламии. Она помнила, как дёргался его хвост, как он пытался крикнуть ей что-то, но не успел. С тех пор прошли дни, но воспоминание оставалось свежим, словно открытая рана, в которую кто-то раз за разом сыпал соль. — Ваш отец умер, — произнесла она ровно. — Его сожрали. Медленно, живьём. Он даже не мог сопротивляться. Знаете, каково это — смотреть, как единственного человека, который тебя любил, заглатывают целиком, словно кусок мяса? А потом ещё и стоять, пока тебе колют в живот какую-то дрянь, которая сделала вас такими… большими. Такими неестественными. Живот снова вздрогнул. Несколько существ внутри одновременно заворочались, устраиваясь поудобнее. Лирра опустила взгляд и увидела, как её живот идёт волнами — бугры появлялись и исчезали, скользили под кожей. Это было омерзительно. Завораживающе и омерзительно. — Я даже не знаю, сколько вас, — прошептала она. — Трое? Пятеро? Десять? Я просто инкубатор. Сосуд. Когда-то я была женой. Дочерью. Танцовщицей, если хотите — до войны я танцевала на праздниках урожая. А теперь я просто живот на ногах, оболочка для потомства, которое никому не нужно. Она погладила напряжённый бок. Движение было механическим, лишённым ласки. — Может, вы думаете, что я вас ненавижу? — она горько усмехнулась, но смеха в этом звуке не было — только хрип. — Нет. Я вас не ненавижу. Я ничего к вам не чувствую. Всё, что было во мне живого, ушло вместе с Кейлом. А Селену… её тоже забрали. Скоро она умрёт под скальпелем или в чьей-то глотке. И я останусь одна. Совсем одна, с вами внутри, и этот проклятый живот будет только расти, пока не разорвёт меня на части. Внутри снова задвигались. На этот раз толчки были слабее, словно существа устали или прислушивались. — Хотите что-то сказать? — Лирра наклонила голову. — Говорите. Я слушаю. Тишина. Только приглушённое урчание её собственного кишечника да далёкий стук капель где-то в углу камеры. — Вот и поговорили, — она закрыла глаза. — Знаете, что самое страшное? Даже если я доживу до родов, даже если вы каким-то чудом родитесь живыми — вас сразу же отнимут. Унесут в лабораторию. Посадят в банки, как те образцы, что мы видели. Или вырастят, чтобы использовать. Или просто убьют, если не найдёте применения. Я не смогу вас защитить. Я ничего не смогу. Я беспомощна. Она открыла глаза и посмотрела на железные прутья. — Иногда мне хочется, чтобы всё это закончилось. Чтобы сердце просто остановилось — моё и ваше. Быстро, безболезненно. Потому что то, что нас ждёт, будет гораздо хуже. Живот напрягся. Кто-то внутри сильно пнул в рёбра, да так, что Лирра охнула и согнулась пополам — насколько это вообще было возможно с её размерами. Боль прострелила позвоночник, отдалась в пояснице. Она закусила губу до крови и замерла, пережидая спазм. — Ладно, — выдохнула она сквозь сжатые зубы, когда боль немного отпустила. — Ладно. Вы ещё живы. Значит, и я пока жива. Будем терпеть вместе. Другого выхода у нас всё равно нет. Она легла на бок — медленно, осторожно, придерживая живот руками. Солома колола щёку, пахла плесенью и мышиным помётом. Лирра прижалась лбом к холодным прутьям клетки и закрыла глаза. Внутри неё, в тёмном, тёплом коконе, продолжали ворочаться её дети. Она не разговаривала с ними больше. Она просто лежала и слушала их движения — единственное доказательство того, что она ещё существует. А в глубине её сознания, словно застарелая опухоль, росло понимание: Селена, скорее всего, не вернётся. И тогда она останется по-настоящему одна. Одна во всём этом мире, который превратил её в инкубатор, а её мужа — в корм. И в этой чудовищной, вывернутой наизнанку реальности оставалось только одно: лежать и ждать. Ждать, когда разверзнется потолок, когда придут охранники, когда тело решит, что настало время. Ждать конца — каким бы он ни был. Лирра лежала на боку, прижимаясь лбом к холодным прутьям, и чувствовала, как внутри неё ворочаются дети — медленно, тягуче, словно змеи в переполненном гнезде. Тишина камеры давила на барабанные перепонки. Она больше не могла оставаться неподвижной. Тело требовало движения — хоть какого-нибудь, чтобы не сойти с ума окончательно. Она упёрлась ладонями в грязную солому и с трудом начала подниматься. Это было целое испытание: колоссальный живот перевешивал, тянул вперёд и вниз, позвоночник протестующе хрустнул. Лирра застонала, но не остановилась. Сначала она встала на четвереньки — так было легче распределить вес, — затем, цепляясь за прутья клетки, медленно выпрямилась. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но она устояла. Выпрямившись во весь рост, она на мгновение замерла, привыкая к вертикальному положению. Живот выдавался вперёд гигантской тыквой, натягивая ветхую рубаху до предела. Она не видела своих ног, не видела пола под собой — только эту гору плоти, которая жила своей собственной жизнью. Где-то в глубине сознания всплыло воспоминание. Праздник урожая, семь лет назад. Она стоит босиком на утоптанной земле деревенской площади, вокруг горят факелы, пахнет жареными каштанами и осенними яблоками. Музыканты играют на лютнях и барабанах, а она танцует — легко, свободно, её хвост чертит в воздухе изящные дуги, её уши ловят каждый звук, её тело послушно и гибко. Кейл сидит на краю помоста и смотрит на неё с той особенной, чуть глуповатой улыбкой, от которой у неё до сих пор теплело в груди. Лирра закрыла глаза. Она подняла руки — медленно, неуклюже, — и попыталась воспроизвести первое движение того танца. Ноги, отёкшие и тяжёлые, сдвинулись на несколько сантиметров. Она качнула бёдрами — теми, что ещё оставались под громадой живота. Это было жалкое подобие танца, карикатура на прежнюю грацию. Живот затрясся, внутри кто-то возмущённо заворочался от неожиданной тряски. Она не обратила ни на что внимания. Она сделала ещё один шаг — маленький, шаркающий, — и её хвост, который несколько дней лежал безжизненным шнурком, начал оживать. Сначала дрогнул кончик, затем весь хвост медленно изогнулся, вспоминая забытые движения. Он чертил в спёртом воздухе камеры медленные, плавные узоры, оставляя за собой невидимые следы, словно дым от погасшего факела. Лирра открыла глаза. Она не смотрела ни на прутья, ни на грязный пол — её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в ту темноту, где ещё тлели крошечные угольки памяти. Она сделала поворот — медленный, осторожный, придерживая живот обеими руками, словно боялась, что он оторвётся. Затем подняла одну руку к потолку, вытянула пальцы и замерла в этой нелепой, трагической позе. В камере не было музыки. Только стук капель, только далёкий лязг, только её собственное дыхание — тяжёлое, прерывистое. Но в своей голове она слышала мелодию. Она напевала её беззвучно, одними губами, и двигалась в такт этому безмолвному ритму. Другие узники с верхнего яруса два брата лиса — молча смотрели на неё. Они не понимали, что происходит. Может быть, думали, что неко окончательно лишилась рассудка. Но никто из них двоих не произнёс ни слова. Лирра сделала ещё один шаг, затем ещё. Её движения становились чуть более уверенными, хотя боль в спине никуда не ушла. Она кружилась — медленно, как сломанная карусель, — и огромный живот следовал за ней, словно отдельное существо. Дети внутри затихли, будто тоже прислушивались к безмолвной мелодии. На мгновение она снова стала той девочкой с праздника урожая. На мгновение исчезли клетка, грязь, страх. Остался только танец — единственное, что принадлежало ей безраздельно, единственное, что люди не могли у неё отнять. Но мгновение прошло. Нога зацепилась за край соломенной подстилки, и Лирра пошатнулась. Она едва успела ухватиться за прутья, чтобы не упасть. Живот дёрнулся, внутри снова что-то заворочалось — на этот раз болезненно, резко. Она замерла, тяжело дыша. Пот катился по вискам, заливал глаза. Танец закончился. Лирра опустилась на колени, затем тяжело осела на бок. Всё тело ныло от непривычной нагрузки, но в груди, где уже давно поселилась ледяная пустота, на краткий миг что-то шевельнулось. Не надежда. Скорее, воспоминание о том, что она всё ещё жива. Что она больше, чем инкубатор. Что когда-то она умела летать, пусть и не имея крыльев. Она прижалась щекой к соломе и закрыла глаза. Хвост всё ещё слабо подрагивал, выписывая в пыли остатки беззвучной мелодии. А в животе, успокаиваясь, засыпали её нерождённые дети — существа, которые никогда не увидят праздника урожая. Но, возможно, однажды услышат от матери, как пахнут каштаны и как бьётся сердце, когда танцуешь под осенними звёздами. Лирра всё ещё стояла посреди камеры, пытаясь восстановить дыхание после жалкой попытки танца, когда сверху, с тёмного яруса, послышался скрип. Братья-лисы — Рен и Тен — не спали. Они наблюдали за ней уже давно, свесив морды между прутьев, и теперь, когда танец закончился, решили, что настало время для развлечений. Рен спрыгнул первым — тощий, угловатый, с потускневшей рыжей шерстью и глазами, горящими голодным, недобрым огнём. Тен последовал за ним. Вдвоём они окружили Лирру, и в их движениях не было ни капли той шутливой фамильярности, что раньше. Это были хищники, почуявшие слабость. — Смотри-ка, Тен, — протянул Рен, обходя неко по дуге. — Наша раздувшаяся киска решила поплясать. Думает, наверное, что всё ещё в деревне, под музыку, и что хоть кто-то захочет на это смотреть. — А мне нравится, — осклабился Тен, и его клыки блеснули в полумраке. — Трясёт своим брюхом, как продажная шлюха на дешёвом постоялом дворе. Только там шлюхи хотя бы деньги берут, а эта раздулась бесплатно. Лирра напряглась, её хвост инстинктивно обвился вокруг собственной ноги. Она попыталась отступить, но Рен уже стоял за спиной, отрезая путь к стене. — Что, киска, не хочешь с нами поговорить? — Тен приблизился вплотную, и его лапа легла на её живот — не мягко, не осторожно, а по-хозяйски, грубо. Он надавил. Лирра ахнула и попыталась оттолкнуть его, но он лишь сильнее вжал пальцы в натянутую плоть, прощупывая контуры существ внутри. — Ух ты, как туго. Прямо барабан. Интересно, если нажать сильнее, они запищат? — Убери лапы, — выдохнула Лирра, но голос её дрогнул. Рен сзади схватил её за хвост и резко дёрнул вверх. Лирра вскрикнула от боли, непроизвольно выгнувшись. Тен воспользовался моментом и сжал живот обеими руками, на этот раз сильно, безжалостно, так что кожа под его пальцами побелела от давления. Внутри что-то судорожно забилось — дети почувствовали угрозу. — Слышь, брат, — Тен говорил спокойно, почти лениво, продолжая мять её живот, словно кусок теста, — как думаешь, если надавить вот здесь, — он сместил лапу ниже, к самому лобку, — она родит прямо сейчас? Устроим тут показательные роды? Или может, просто выдавим из неё парочку лишних? Судя по размеру, там всё равно перебор. — Погоди, — Рен отпустил хвост и обошёл Лирру спереди. Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Сначала пусть ответит. Ты, сучка, думаешь, что ты особенная? Что раз у тебя там выводок от твоего покойного муженька, то тебя надо жалеть? Он плюнул ей в лицо. Тёплая слюна попала на щёку и медленно потекла вниз. Лирра зажмурилась, но не издала ни звука. — Твой Кейл сдох, — продолжал Рен, наслаждаясь каждым словом. — Его сожрали, как кусок падали. И знаешь что? Я бы тоже от него не отказался. Говорят, неко на вкус как курятина. Может, когда ты сдохнешь, мы и тебя попробуем? И твоих недоносков заодно. Тен рассмеялся — громко, лающе, — и снова сжал живот, на этот раз с такой силой, что Лирра застонала. Внутри всё сжалось, острая боль прострелила от пупка до позвоночника. Она почувствовала, как кто-то из детей забился в панике, и это ощущение — чужая, беспомощная агония внутри неё — было хуже любой физической боли. — Пожалуйста… — прошептала она одними губами. — Пожалуйста, не надо… — «Пожалуйста», — передразнил её Тен, кривляясь. — Слышал, Рен? Она думает, что это что-то значит. Здесь, в этой дыре, «пожалуйста» ничего не значит. Здесь есть только сила и слабость. И ты, киска, самая слабая из всех. Даже твой ублюдочный помёт сильнее тебя — они хотя бы пинаются. Он отпустил живот, но лишь затем, чтобы схватить Лирру за грудь и больно выкрутить сосок через ткань рубахи. Лирра вскрикнула, попыталась ударить его, но Рен перехватил её руку и заломил за спину. Они держали её вдвоём — одну руку вывернули, другую прижали к боку, а Тен снова вцепился в живот, теперь уже не просто сжимая, а сдавливая с двух сторон, словно пытаясь раздавить то, что внутри. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал Рен ей в самое ухо, обдавая гнилым дыханием. — Ты ведь надеешься, что твоя пернатая подружка вернётся и спасёт тебя. Но её уже, скорее всего, выпотрошили. А ты осталась здесь. С нами. И мы можем делать с тобой всё, что захотим. Хоть сейчас задрать тебя во все дыры. Ты даже сопротивляться не сможешь — с таким-то пузом. Тен снова сдавил живот, и Лирра почувствовала, как внутри что-то хрустнуло — не кость, нет, но что-то подалось под его пальцами. Из её горла вырвался не крик даже, а сдавленный, животный вой. По ногам потекло что-то тёплое — она не сразу поняла, что это всего лишь моча, которую выжало из переполненного мочевого пузыря. — О! — Тен отступил на шаг, брезгливо отряхивая лапы. — Обоссалась, паскуда! Фу! Вот же грязная тварь. Рен, ты это видел? Она обоссалась, как щенок. — Видел, — Рен тоже отпустил Лирру и толкнул её в спину. Она рухнула на колени прямо в лужу собственной мочи, не в силах удержаться на ногах. Живот ударился о каменный пол, и боль была такой, что перед глазами поплыли чёрные круги. — Вставай, шаболда. Чего разлеглась? Думаешь, нам есть дело до твоих соплей? Лирра не вставала. Она стояла на четвереньках, уткнувшись лбом в грязную солому, и из её горла вырывались судорожные, влажные всхлипы. Хвост безвольно волочился по полу, уши прижались так плотно, что почти исчезли в волосах. Тен наклонился над ней, схватил за ухо и потянул вверх, заставляя поднять голову. — Скажи «спасибо», — потребовал он. — Скажи «спасибо, дядя Тен, что не раздавил твоих выблядков прямо сейчас». Ну! — Спа… — голос Лирры сорвался. — Спасибо. — Не слышу. — Спасибо, — повторила она громче, и каждое слово было как битое стекло во рту. Тен отпустил её ухо и вытер лапу о её же плечо. — Вот так-то лучше. Запомни, киска: ты здесь никто. Просто кусок мяса, который пока что дышит. Если мы захотим — мы тебя трахнем. Если захотим — изобьём. Если захотим — выдавим твой помёт по одному и скормим крысам. Ты поняла? Лирра не ответила. Она просто лежала, свернувшись вокруг своего огромного живота, и смотрела в стену пустыми, мёртвыми глазами. Братья переглянулись. Шоу закончилось. Жертва больше не сопротивлялась, а это было скучно. — Ладно, — Рен зевнул, демонстрируя жёлтые клыки. — Повеселились и хватит. Пошли наверх, пока тут её вонью не провоняло всё окончательно. Они забрались обратно на свой ярус, и вскоре оттуда донеслись их приглушённые голоса — они обсуждали что-то своё, будто ничего и не произошло. А Лирра осталась лежать на мокрой, вонючей соломе. Живот ныл тупой, глубокой болью. Внутри кто-то слабо шевелился — кажется, один из детей пострадал от давления и теперь двигался медленнее, слабее остальных. Она прижала ладонь к тому месту, где чувствовала это слабое биение, и из её глаз покатились беззвучные слёзы. Она не молилась. Не звала на помощь. Не разговаривала с детьми. Она просто лежала и чувствовала, как в груди, там, где раньше жила надежда, теперь разрастается ледяная, чёрная ненависть. К людям. К этим проклятым лисам. К самой себе. Ко всему миру, который допустил, чтобы она дошла до такого. И где-то на краю сознания билась единственная мысль: выжить и отомстить. Дверь камеры лязгнула, и Лирра вздрогнула, но даже не подняла головы — сил не осталось ни на страх, ни на надежду. Шаги приближались — неровные, тяжёлые, с характерным перестуком когтей по камню. Она знала эти шаги. И когда тень упала на неё, она наконец подняла глаза. В дверном проёме стояла Селена. Гарпия держалась прямо, но это стоило ей нечеловеческих усилий — Лирра видела, как дрожат мышцы на её ногах, как побелели губы. Перья, некогда белоснежные, были грязными, свалявшимися, покрытыми бурыми пятнами запёкшейся крови. Но не это остановило сердце Лирры. Она смотрела туда, где раньше от плеч расходились величественные крылья — те самые крылья, что укрывали её, как живой плащ, что были руками Селены, её оружием, её гордостью. Теперь их не было. От крыльев остались лишь обрубки — короткие, не длиннее предплечья ребёнка, торчащие из лопаток под неестественным углом. Кожа вокруг была воспалённой, багрово-синей, стянутой грубыми чёрными швами. Сквозь сочащиеся бинты проступали осколки костей — острые, жёлтые, словно обломанные ветки после бури. Хирурги отрезали всё: перья, мышцы, суставы. Вместо рук и крыльев, бывших одним целым, теперь зияла пустота. Лирра открыла рот, но не смогла издать ни звука. Воздух застрял в горле. Она смотрела на обрубки, и её мозг отказывался принимать увиденное. Селена, которая обнимала её, когда она рыдала. Селена, которая массировала ей живот, помогая выходить газам. Селена, которая укрывала её от холода и страха. У неё больше не было ни рук, ни крыльев. — Н-нет… — выдохнула наконец Лирра, и этот звук был похож на скрип сломанного дерева. — Нет… твои… твои руки… они же… Селена подошла ближе. Без рук и крыльев её походка изменилась — она двигалась осторожно, балансируя всем телом, как птица, которую ощипали заживо. Опустившись рядом с Лиррой, она неловко, боком, привалилась к ней, прислонившись плечом к её плечу. Обрубки на спине дрогнули — привычное движение, которым она хотела обнять её, но теперь оно заканчивалось лишь спазмом в изувеченных мышцах. — Тише, — сказала Селена. Голос у неё был хриплым, но спокойным. Устрашающе спокойным. — Тише, маленькая. Я здесь. — Как?! — Лирра задохнулась слезами. — Как ты можешь… онни отрезали тебе всё! Ты не можешь обнять меня! Ты не можешь даже… даже пошевелить ими! Как ты… — Я могу сидеть рядом, — перебила её Селена. — Я могу говорить с тобой. Я могу видеть тебя и слышать. Этого достаточно. — Достаточно?! — Лирра почти кричала, слёзы градом катились по её щекам. — Ты мучилась там, пока я тут… они резали тебя, а ты… — А я думала о тебе, — сказала Селена тихо. — И знала, что должна вернуться. Вернулась. Всё остальное не имеет значения. Она наклонилась и прижалась лбом к виску Лирры. Это было единственное объятие, которое она теперь могла дать — просто быть рядом, кожа к коже, дыхание к дыханию. Лирра дрожала всем телом, её огромный живот вздымался от рыданий, но она не отстранялась. Она боялась пошевелиться — боялась, что любое прикосновение причинит Селене боль. — Я думала, ты умерла, — прошептала она. — Я думала, они убили тебя. — Они пытались, — ответила Селена всё тем же ровным, почти безразличным тоном. — Но я оказалась крепче, чем они думали. Им нужны были крылья. Они их взяли. Руки им были не нужны, но они были частью крыльев. Пришлось отдать и их. Сделка не хуже других. Лирра всхлипнула и уткнулась лицом в плечо гарпии. Ей хотелось обнять её в ответ, но она боялась задеть обрубки. Её пальцы беспомощно мяли край рубахи Селены. — Не бойся, — сказала Селена, почувствовав её напряжение. — Там уже почти не болит. Они что-то вкололи. Я почти ничего не чувствую. — Почти — это не совсем, — прошептала Лирра. — Почти — это достаточно. Они просидели так несколько минут в тишине, которую нарушало только прерывистое дыхание Лирры. А затем Селена заговорила снова, и её голос изменился — стал ниже, тяжелее. — А теперь расскажи мне, — произнесла она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть Лирре в глаза. — Что здесь произошло, пока меня не было? Откуда у тебя синяк на лице? Почему твоя одежда мокрая? И чьи следы от пальцев остались у тебя на животе? Лирра сжалась. Она отвела взгляд, её уши прижались к голове. Ей было стыдно — стыдно своей слабости, того, что она не смогла защитить ни себя, ни детей. Но под этим тяжёлым, требовательным взглядом янтарных глаз молчать было невозможно. — Лисы, — выдохнула она едва слышно. — Братья. Рен и Тен. Они… сдавливали мой живот. Говорили, что выдавит детей. Что… что трахнут меня, если захотят. В глазах Селены что-то погасло. Не вспыхнуло яростью — наоборот, стало холодным, как лёд. — Они трогали тебя? — Да. Они мяли меня. Как вещь. Рен дёрнул за хвост и плюнул в лицо, а Тен сжимал живот, пока я… пока я не обмочилась от боли. Селена не сказала ни слова. Она медленно выпрямилась, опираясь спиной о прутья, чтобы не упасть. Без рук подниматься было трудно — ей пришлось отталкиваться ногами, царапая когтями каменный пол. Она встала. И посмотрела на верхний ярус, где в темноте поблескивали четыре жёлтых глаза. Братья-лисы, почуяв неладное, попытались отползти подальше от края. Но бежать им было естественно некуда. — Селена, не надо, — Лирра схватила её за ногу, прижалась к ней всем телом. — Пожалуйста. Ты только вернулась. Ты ранена. У тебя нет рук. Ты не сможешь… — У меня нет рук, — согласилась Селена, не отводя взгляда от верхнего яруса. — У меня нет крыльев. Но у меня есть когти на ногах. Есть зубы. И есть причина. Её голос звучал всё так же спокойно, но от этого спокойствия у Лирры кровь стыла в жилах. — Пожалуйста, — повторила Лирра, цепляясь за неё. — Не сегодня. Я не вынесу, если тебя снова заберут. Если тебя убьют. Я не могу потерять и тебя тоже. Селена стояла неподвижно. Её обрубки — всё, что осталось от прекрасных крыльев, — мелко дрожали. Затем она медленно выдохнула и опустилась обратно на солому. Неловко, без рук, она привалилась к Лирре, укладываясь рядом с ней так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Хорошо, — сказала она. — Не сегодня. Но ты расскажешь мне всё. Всё, что они сделали. Всё, что они говорили. Я хочу знать. И Лирра, спрятав лицо в перьях на груди гарпии — в том единственном месте, которое осталось мягким и тёплым, — начала рассказывать. Тихо, сбивчиво, вздрагивая при каждом воспоминании.