Имя твоего голода

***

      Ночь пахла ржавчиной и мокрым бетоном. Недостроенный «Асахи» торчал над городом обрубленным пальцем — сорок пять этажей голого каркаса, без стёкол, без стен, только рёбра арматуры и провалы там, где должны были быть окна. Ветер гулял здесь как у себя дома, свободно, без препятствий, и на самом краю — там, где бетонная плита обрывалась в пустоту — сидела она. Киара.       Пальцы вросли в ржавое ограждение так, что побелели костяшки. Металл дрожал под ладонями — мелко, тонко, в такт порывам, — и эта дрожь передавалась в кости, в зубы, отдавалась где-то в основании черепа. Краска шелушилась под ногтями, впивалась в кожу тонкими чешуйками, но боли она не чувствовала. Тело давно перестало быть её — просто оболочка, которую нужно было как-то удержать на этом узком выступе, пока разум пытался понять, что делать с тем, что внутри. Разорванная ткань на плече липла к коже — то ли от дождя, то ли от крови, которая уже перестала быть тёплой. Под рёбрами что-то ныло глухо, тупо, с каждым вдохом отдавая в лёгкие острой вспышкой. Она не помнила, когда именно её ударили в последний раз. Помнила только звук — костяной, влажный, — с которым кулак встретился с её скулой.       Внизу дышал город. Живой, равнодушный, бесконечный. Огни ползли по мокрому асфальту разноцветными пятнами, гудки машин доносились сюда обрывками, кто-то смеялся в подворотне — обычная жизнь, которая продолжалась, будто наверху, на сорок пятом этаже, не решалась сейчас судьба целого мира. *Её* мира. Она закрыла глаза — и тьма за веками оказалась не спасением, а новым экраном, на котором память крутила свою жестокую киноплёнку. Руки, которые когда-то казались единственной твёрдой опорой в шатком мире. Голос — тёплый, обманчиво заботливый — который она впитывала как единственную правду. А потом трещина. Первая, вторая — и обрушение всего, во что она верила. *Как ты мог.* *Как ты мог, если я тебе верила больше, чем себе самой.* Горло сжалось судорогой, и она позволила себе один-единственный всхлип — короткий, рваный, тут же проглоченный обратно. — Почему... — голос вышел чужим, надтреснутым, как у кого-то другого, кто говорил её ртом. Разбитая губа треснула снова, и тёплая нитка крови поползла к подбородку, смешиваясь с дождевой водой. — За что... Дождь не отвечал. Он просто падал — методично, безразлично, — стекая по её лицу, по спутанным прядям, по бетону, окрашенному в чёрный цвет ночи. Шаги. Она услышала их раньше, чем увидела фигуры — влажный шлепок подошв по лужам, размеренный, неторопливый. Так не ходят те, кто боится упустить добычу. Так ходят те, кто точно знает: добыче некуда бежать. Из тёмного проёма технического выхода выступили двое. Дождь и тень скрадывали их лица, оставляя только силуэты — плотные, уверенные, хищные. Сталь в руке одного поймала розовый отблеск неоновой вывески где-то далеко внизу и сверкнула, как открытый глаз. — Глупая девчонка. — Голос прозвучал ровно, почти скучающе. Так говорят не о человеке — о вещи, которая имела наглость сломаться раньше срока. — Куда ты вообще собралась бежать? Отсюда нет выхода. Даже трёх шагов по этому городу ты не сделаешь одна. Возвращайся. Клан ещё найдёт применение даже такой, как ты. Смех вырвался из неё сам — хриплый, рваный, на грани безумия. Он эхом отскочил от голого бетона и утонул в раскате грома где-то над крышами. — Применение... — Она слизнула кровь с разбитой губы, и вкус металла отрезвил на мгновение. Взгляд, которым она посмотрела на них, был уже не взглядом жертвы. — Вы все сдохнете. Ты. Твои шавки. Весь ваш проклятый род, до последнего колена. — Она качнулась вперёд, ближе к краю, и в глазах, кажется, впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на покой. — Но раньше я спрыгну сама, чем позволю хоть одному из вас снова коснуться меня. Второй шевельнулся — плавно, лениво, как будто у них была вечность. — Хватит болтать. Бери её. — Клинок качнулся в его пальцах. — Если она сорвётся сама, старик спросит с нас. Он не должен узнать, как именно мы усмиряли его любимицу. Рука рванулась к ней сквозь пелену дождя — бледная, длиннопалая, уверенная в своей победе. — Нет. Слово вышло тихим. Почти нежным. Последним, что она решила произнести по своей воле. Шаг назад. Перегородка взвизгнула — надрывно, отчаянно, как живое существо в последнюю секунду перед смертью, — и лопнула под ладонями. Опора исчезла мгновенно, будто её никогда и не было. Пустота приняла Киару без предисловий, без пощады — просто раскрылась под ней и потянула вниз с той жадностью, с которой земля тянет к себе всё живое. Ветер взревел в ушах, стирая все звуки в один сплошной, оглушающий гул. Огни мегаполиса смазались внизу в текучую, размытую реку света — золотую, алую, ледяную. Дождевые капли, ещё секунду назад падавшие вниз, теперь били её в лицо снизу вверх, острые, как осколки стекла. В эти секунды падения не было страха. Было только странное, почти сладкое освобождение — будто она наконец-то сбросила груз, который несла всю свою короткую жизнь. Мысли — обрывочные, лихорадочные — пронеслись одна за другой. Отцовский голос, читающий сказку на ночь. Смех, которого она не слышала уже очень давно. Тепло чужой руки на макушке. Обещания, которые оказались ложью. *Прости.* Удар пришёл не так, как она ожидала — не резкий, не мгновенный. Сначала была вспышка боли, разрывающая тело изнутри, а следом — тишина. Абсолютная, всепоглощающая, бархатная тишина, которая укутала её плотнее, чем когда-либо укутывало одеяло в детстве. Город наверху продолжал гореть тысячами огней. Дождь продолжал падать. Чья-то жизнь наверху продолжала идти своим чередом. Никто не заметил, как одной душой в этом мегаполисе стало меньше. *Вы спросите: как же она докатилась до столь эпичного фиаско своей жизни?* Что ж. Для этого придётся отмотать старую плёнку назад. К самому началу этой «весёлой» карусели — туда, где темнота ещё не была финалом. Туда, где она означала лишь тёплую, безопасную тьму материнской утробы.