Имя твоего голода

      Утро было не таким, как все прошедшие рассветы. Несмотря на то что сейчас середина жаркого лета, сегодня оно не было таким тёплым. Холодное, дождливое утро начинало отсчёт прожитых дней заново — кому-то даруя отдушину, ведь дождей не было давно, земля пересохла, и фермеры уже начали тревожиться за урожай, а кому-то оно несло другой, куда более горький шанс: возможность выплакаться вместе с небом, когда собственных слёз и сил на это не осталось.       Я не помню, когда и как заснула. Мне не хватало не столько сил, сколько смелости позволить себе уснуть. Всё дело было в страхе — он не ушёл никуда, он остался, как удавка на шее: то ослабевал, то снова затягивался в свои липкие, душные объятия, не давая ни покоя, ни мысли о том, что я одна в темноте. Вздрагивая от каждого шороха — скрипа половицы, шелеста занавески на сквозняке, — я всё же уснула где-то на грани рассвета. А теперь открыла глаза и смотрю в потолок, разглядывая понятные только мне узоры трещин в штукатурке. Нужно занять зрение и мысли хоть чем-нибудь — лишь бы не думать. Не вспоминать.

      ~Не вспоминай~

— Хм, — выдохнула я, выпуская невидимое облачко уже отработанного воздуха обратно в этот поток небытия и выдуманной свободы, где ещё можно было притвориться, что вчерашнего дня не было вовсе. Я бы так и осталась лежать — маленькой звёздочкой, упавшей с неба и забытой на полу чужого мира, — но кому-то пришло в голову вырвать меня из этой хрупкой полуреальности. Тихий, почти просящий стук раздался за тяжёлой дубовой дверью и не желал отпускать: он повторялся снова и снова, требовательно давая понять, что гость не отступит от своего намерения. — Мх… — я нехотя выбралась из-под одеяла и, еле ступая по холодному полу босыми ногами, поправила смятое за ночь платьице и пошла открывать дверь. Приоткрыла её лишь на щель, высунула наружу один нос и бросила испуганный взгляд на пришедшего. — Дядя? — тихо прошептала я, вжимаясь в дверной проём, будто надеясь стать с ним одним целым. — Крестница? — Мадара смотрел на меня сверху вниз. Красные глаза светились в полумраке коридора, как два огромных рубина, — манящие, обманчиво красивые, будто созданные специально, чтобы затягивать в свои оковы тех, кто засмотрится хоть на секунду дольше положенного. — Хватит лежать и изводить свой маленький организм. Собирайся. Голос был строгим, как всегда. По-другому он не умел. — Я… — я потянула дверь на себя, почти закрывая, — Кияра сейчас выйдет. - хотела отказать — но вспомнила, что бывает за непослушание, и слова застряли в горле. Дверь закрылась, и я осталась одна в комнате, прижавшись к ней спиной, будто дерево могло защитить меня лучше, чем защитило вчера всё остальное в этом доме. Сердце колотилось где-то в горле — не так дико, как вчера в архиве, но достаточно, чтобы напомнить: спокойствия больше не будет.

Возможно, больше никогда!

Я подошла к шкафу — высокому, тёмному, с резными дверцами, изображавшими переплетённые ветви деревьев, — и открыла его дрожащими руками. Внутри висели платья, которые обычно доставала Мира: аккуратно развешанные, отглаженные, пахнущие лавандой из мешочков, что она сама зашивала в подкладку каждого шкафа в доме. Сегодня этот запах резанул сильнее, чем должен был. Я замерла на несколько секунд, прижав ладонь ко рту, чтобы не дать вырваться ничему — ни звуку, ни всхлипу, ничему, что могло бы прозвучать слишком по-детски в доме, где слабость собирают, как трофеи. Выбрала первое попавшееся — тёмно-серое, простое платье без лишних оборок, с длинными рукавами, наглухо закрывающими руки до самых запястий. Не знаю почему, но в это утро мне хотелось быть как можно менее заметной, спрятанной, будто плотная ткань могла стать вторым слоем кожи между мной и всем остальным миром. Пуговицы не поддавались. Маленькие, скользкие, обшитые серебристой нитью — их всегда застёгивала Мира, привычными, отработанными движениями, без единого слова, без единой заминки. Мои же пальцы дрожали и никак не могли поймать нужное отверстие. Я справилась только с половиной, прежде чем сдалась и просто накинула сверху шаль, чтобы скрыть непослушный ряд полурасстёгнутых пуговиц. Волосы я даже не пыталась привести в порядок — просто заплела их наспех в одну косу, кривую, слишком тугую с одной стороны и слишком слабую с другой. Туфли надела не с той ноги и переобулась, только заметив это уже у самой двери. Когда я снова вышла в коридор, Мадара ждал меня, привалившись плечом к стене напротив, скрестив руки на груди. Он оглядел меня с ног до головы — задержался взглядом на криво застёгнутом платье, на неровной косе — но ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл вперёд, не оборачиваясь, ожидая, что я последую за ним. Как будто иначе быть не могло.

***

      Мы шли по восточной галерее — той её части, что выходила окнами во внутрений двор, а не в сад , где всё ещё, наверное, оставались следы вчерашний увязки за "братом". Дождь стучал по высоким окнам ровными, тяжёлыми каплями, размывая очертания подстриженных кустов за стеклом в серые, безликие пятна. Мадара шёл размеренным, неторопливым шагом — таким, что мне, чтобы не отставать, приходилось делать почти два шага на каждый его один. — Ты не спала, — сказал он вдруг, не глядя на меня, будто констатировал факт погоды. — Спала, — тихо ответила я. — Плохо спала, — поправил он себя, и в этом не было вопроса. Я промолчала. Ответ и не требовался — он и так знал. Мы прошли ещё несколько шагов в тишине, нарушаемой только стуком дождя и эхом наших шагов по каменным плитам. Наконец Мадара заговорил снова, всё тем же ровным, будничным тоном, каким мог бы обсуждать погоду или расписание тренировок. — Знаешь, чем отличается страх от слабости, крестница? Я подняла на него глаза, но он по-прежнему смотрел прямо перед собой. — Нет, — призналась я. — Страх — это то, что чувствует каждое живое существо, у которого достаточно ума, чтобы понимать опасность, — он говорил медленно, будто подбирал слова с осторожностью, непривычной для него самого. — Даже я его чувствую. Слабость — это когда ты позволяешь страху решать за тебя, что делать дальше. Вчера ты испугалась. Это нормально. Было бы куда хуже, если бы ты не испугалась вовсе. — А если я до сих пор боюсь? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык. Мадара наконец остановился и посмотрел на меня — сверху вниз, тем самым тяжёлым, изучающим взглядом, каким смотрел вчера на Обито и на моего отца. — Тогда бойся, — сказал он просто. — Но не позволяй этому страху загнать себя в постель на весь остаток жизни. Мир не станет добрее оттого, что ты спрячешься от него под одеялом. Он снова пошёл вперёд, и я поспешила за ним, стараясь не отставать, хотя каждый его шаг давался мне тремя мелкими, торопливыми. — Куда мы идём? — спросила я, глядя на серую пелену дождя за окнами. — В оранжерею, — коротко ответил он. — Зачем? — Затем, что там тихо, — Мадара, кажется, впервые за весь разговор позволил себе что-то похожее на едва заметный, почти незаметный смешок, лишённый обычной насмешки. — И затем, что твоя мать любила это место. Ты не помнишь её — тебя тогда ещё небыло. Но, возможно, тебе стоит хоть раз постоять там, где стояла она. Я замерла на полшага, споткнувшись о собственную ногу, но он не остановился и не обернулся, ожидая, что я, как и всегда, догоню сама. Коридор свернул налево, к высокой стеклянной галерее, за которой уже угадывались смутные очертания зелени, размытые дождём и запотевшим стеклом. Пахло сыростью, землёй и чем-то сладковатым, цветочным — совсем не так, как пах вчерашний архив, и от одной этой мысли у меня внутри что-то на мгновение отпустило, будто чья-то невидимая рука чуть ослабила хватку на горле. Дверь в оранжерею была тяжёлой, из тёмного дерева с мутным стеклянным окошком посередине, и мне одной с ней было не справиться — ручка находилась почти вровень с моим носом, а на то, чтобы провернуть её, не хватало ни роста, ни веса. Я долго возилась, привставая на цыпочки и цепляясь обеими руками, пока сверху не легла большая, тёплая ладонь и не открыла дверь одним движением, без всякого усилия. — В следующий раз проси, — сказал Мадара, но в голосе не было привычной резкости. Внутри было тепло — по-настоящему тепло, не так, как в моей комнате, где камин топили через раз, экономя дрова для гостиных покоев. Здесь воздух был густым, влажным, наполненным сотней разных запахов сразу: землёй, мокрыми листьями, сладкой пыльцой, чем-то терпким и незнакомым, отчего у меня даже защекотало в носу. Крыша была стеклянной, и дождь стучал по ней ровным, убаюкивающим гулом, совсем не похожим на тот стук, что раздавался ночью у моей двери. Капли стекали по стеклу извилистыми дорожками, и свет — серый, рассеянный, дневной — падал сквозь них узорчатыми, дрожащими пятнами прямо на дорожку из мелкого белого камня. Я застыла на пороге, широко раскрыв глаза. Никогда прежде я здесь не была — во всяком случае, не помнила, чтобы была. Огромные листья, в половину моего роста, свисали с высоких горшков, будто зелёные ладони, протянутые навстречу. Где-то в глубине оранжереи журчала вода — маленький каменный фонтан, вокруг которого теснились горшки с яркими, будто нарисованными цветами: алыми, фиолетовыми, одни похожи на маленькие колокольчики, другие — на звёзды с острыми лучами-лепестками. — Мама… любила это? — тихо спросила я, не отрывая взгляда от цветов. — Она сама почти всё это здесь высадила, — Мадара прошёл вперёд, и я, спохватившись, засеменила за ним по мокрой каменной дорожке, стараясь не отставать. — Твой отец хотел выкорчевать всё после её смерти. Я не позволил. — Почему? — я подняла на него глаза, забыв на секунду про страх, про вчерашний день, про всё на свете, кроме простого детского любопытства. Мадара остановился у одного из горшков — с крупными белыми цветами, лепестки которых казались почти прозрачными, светящимися изнутри в сером утреннем свете. Он присел на корточки, неожиданно легко для человека такого роста и такой тяжёлой, давящей ауры, и оказался почти вровень с моими глазами. — Потому что иногда полезно оставлять что-то живым, — сказал он, — даже если это причиняет боль каждый раз, когда смотришь. Память — не враг, крестница. Враг — это забвение. Он протянул руку и осторожно, двумя пальцами, коснулся одного из белых лепестков — так бережно, что я не поверила бы, если бы не видела своими глазами, как эти же самые пальцы вчера сжимали окровавленный клинок. — Хочешь потрогать? — спросил он. Я закивала так часто, что коса, и без того кривая, растрепалась ещё сильнее. Мадара взял мою маленькую ладошку в свою — огромную, тёплую, с грубой, будто обожжённой кожей на костяшках — и осторожно поднёс к цветку, направляя пальцы. — Аккуратно, — сказал он. — Лепестки тонкие. Сломаешь — не приклеишь обратно. Я коснулась цветка одним пальцем — лепесток оказался прохладным, влажным, невероятно мягким, будто сделанным из тончайшего шёлка. Я ахнула, отдёрнув руку, и тут же, спохватившись, снова потянулась потрогать ещё раз, уже смелее. — Красиво, — прошептала я. — Твоя мать говорила то же самое, — Мадара поднялся, отряхивая колени, и на мгновение — на одно короткое, ускользающее мгновение — я увидела в его лице что-то, чего никогда не видела прежде. Не хищную улыбку. Не холодное презрение. Что-то похожее на усталость и, может быть, на тоску, слишком старую, чтобы её можно было выразить словами. Он тут же спрятал это за привычной суровостью — но я успела заметить. Мы пошли дальше вдоль дорожки, и Мадара, к моему удивлению, начал называть цветы по именам — не так, как называют скучный урок, а так, будто действительно помнил, где, когда и кем каждый из них был посажен. — Вот эти, синие, — он указал на гроздь мелких, похожих на колокольчики цветов, — она привезла откуда-то с севера. Клялась, что они не приживутся в нашем климате. Три года мучилась, пересаживала, меняла землю. В итоге приросли намертво — теперь их даже морозом не убить. — Она была упрямая? — спросила я, разглядывая синие колокольчики. — Упрямее меня, — фыркнул Мадара, и это было похоже на настоящий смех — короткий, сухой, но настоящий. — А это, — он подвёл меня к следующему горшку, — она вырастила специально, когда узнала, что родится ребёнок. Сказала, что если родится девочка, у неё должны быть свои собственные цветы в этом доме. Я замерла перед горшком с мелкими белыми звёздочками, обрамлёнными тёмно-зелёными листьями. — Мои? — спросила я едва слышно. — Твои, — подтвердил Мадара. — Никто их не трогал три года. Садовник получил чёткий приказ. Я протянула обе руки к горшку — не чтобы сорвать, а просто чтобы обхватить его ладонями, будто обнять, — и на несколько долгих секунд забыла обо всём: об архиве, о крови, о серебряном кольце на бледной руке. Была только я, дождь по стеклянной крыше и маленькие белые звёздочки, которые выросли специально для меня, хотя я никогда об этом не знала. Мадара молча наблюдал за мной, скрестив руки на груди, но не торопил и не одёргивал. Через какое-то время ноги устали стоять на одном месте, и я, сама того не заметив, опустилась на корточки прямо на мокрую дорожку, разглядывая муравья, деловито ползущего между камнями. Мадара хмыкнул, глядя на меня сверху, но не сказал ничего про испачканное платье. — Дядя, — позвала я, не поднимая головы, — а тебе бывает страшно? Вопрос повис в воздухе дольше, чем я ожидала. Дождь продолжал стучать по стеклу, фонтан журчал где-то позади, а Мадара долго молчал, прежде чем ответить. — Бывает, — сказал он наконец. — Реже, чем тебе. Но бывает. — И что ты делаешь? — Не позволяю этому быть заметным, — он опустился рядом со мной на корточки, второй раз за это утро оказавшись почти вровень с моими глазами. — Это единственная разница между мной и тобой, крестница. Не в том, что я не боюсь. А в том, что я научился не показывать этого никому. Даже себе, иногда. Я посмотрела на него — на его усталое, почти незнакомое сейчас лицо, лишённое привычной маски превосходства, — и, не подумав как следует, потянулась и обняла его за шею обеими руками, неловко, коротко, так, как обнимают дети, ещё не умеющие вкладывать в объятия что-то, кроме порыва. Мадара замер. Я почувствовала, как под моими ладонями на мгновение напряглись все мышцы его плеч — будто он разучился принимать подобные жесты так давно, что тело само не знало, как на них реагировать. Но потом, спустя один долгий, тягучий момент, одна большая рука осторожно легла мне на спину — неумело, тяжело, но бережно. — Спасибо, — прошептала я ему в плечо, сама толком не зная, за что благодарю: за цветы, за то, что не отругал за грязное платье, или просто за то, что он был рядом всё это утро. Он не ответил. Только чуть крепче прижал меня к себе на одно короткое мгновение, прежде чем разомкнуть объятия и подняться, снова становясь тем самым Мадарой — высоким, суровым, непроницаемым, — каким его знал весь дом. — Идём, — сказал он, протягивая мне руку. — Пока ты окончательно не превратилась в грязного поросёнка. Я взяла его за руку — тёплую, огромную, надёжную — и мы пошли дальше по дорожке, мимо синих колокольчиков и белых звёздочек, а дождь всё так же ровно стучал по стеклянной крыше, будто весь мир на это одно утро согласился ненадолго стать чуточку добрее.       Обратный путь по галерее казался короче — так всегда бывает, когда не хочешь, чтобы что-то заканчивалось. Я всё ещё держалась за руку Мадары, стараясь запомнить, как это — идти рядом с кем-то большим и не бояться, — когда мы свернули в главный коридор, и тепло оранжереи мгновенно осталось где-то позади, за закрывшейся дверью. Здесь пахло по-другому. Не землёй и цветами, а холодным камнем, воском потушенных вчера свечей и — едва уловимо, на самой границе восприятия — тем самым запахом, который я теперь, кажется, буду узнавать всегда, сколько бы лет ни прошло. У поворота к западному крылу нас ждали. Обито стоял, прислонившись плечом к стене, с наспех замотанной тряпицей на разбитых костяшках и синяком, расползшимся через всю скулу тёмно-лиловым пятном. Рядом с ним, на почтительном расстоянии, замерли двое слуг в чёрных передниках — я не помнила их имён, только то, что вчера вечером именно их шаги я слышала где-то в глубине дома, пока искала Миру перед уроками с Итачи. Ладонь Мадары в моей руке едва заметно напряглась. — Долгая же вышла прогулка, — произнёс Обито, отталкиваясь от стены. Голос звучал ровно, почти буднично, но взгляд, брошенный на наши сцепленные руки, задержался чуть дольше, чем следовало. — Не твоё дело, — коротко ответил Мадара, и в этих двух словах было достаточно холода, чтобы Обито благоразумно замолчал. Но один из слуг — тот, что повыше, с бледным, осунувшимся за ночь лицом — сделал полшага вперёд и, не поднимая глаз, тихо произнёс: — Господин Мадара… там, в подвале. Мы закончили с… — он замялся, покосившись на меня, и не договорил. Я почувствовала, как рука Мадары чуть крепче сомкнулась вокруг моей — не больно, но так, будто он на мгновение забыл, что держит ладонь трёхлетнего ребёнка, а не рукоять клинка. — Закончили с чем? — спросила я, глядя снизу вверх то на слугу, то на Мадару. Никто мне не ответил. Обито не успел первым нарушить повисшую тишину — резко, слишком резко для человека, который минуту назад был в полнейшем спокойствие. — Ничего важного, крестница, — сказал Мадара, и голос его прозвучал непривычно мягко, почти ласково, будто он старался загладить что-то, чего словами загладить было нельзя. — Взрослые дела. Скучные. Обито посмотрел на Мадару и между ними произошёл один из тех безмолвных обменов взглядами, которые я видела уже не в первый раз с тех пор, как попала в этот дом, — обменов, полных смысла, недоступного мне, но от которых по спине неизменно пробегал холодок. — Отведи её к отцу, — сказал наконец Мадара, обращаясь то ли к слуге, то ли к самому Обито, и в его голосе снова не осталось ни следа той мягкости, что была в оранжерее несколько минут назад. — Мне нужно закончить кое-что. Он отпустил мою руку — медленно, почти неохотно, — и на секунду его пальцы скользнули по моей ладони так бережно, что этот жест совсем не вязался с человеком, отдававшим приказ таким ледяным тоном. — Дядя? — позвала я, глядя, как он разворачивается, чтобы уйти следом за слугой в сторону лестницы, ведущей вниз, туда, где, судя по всему, находился подвал. Он остановился — всего на мгновение, не оборачиваясь полностью, лишь чуть повернув голову, так что я увидела его профиль в тусклом свете коридорных ламп. — Иди, крестница, — сказал он тихо. — Мы ещё продолжим наш милый разговор. Обещаю. И тогда я увидела то, чего не должна была видеть — или, может быть, то, что видела уже слишком много раз за последние сутки, чтобы это могло меня удивить: на манжете его рубашки, там, где рукав чуть съехал вверх, когда он поправлял воротник, темнело свежее, ещё не до конца просохшее пятно. Не такое, как вчера в архиве — не яркое, не багровое. Тёмное, почти чёрное, будто кровь уже давно перестала быть тёплой. Я хотела спросить — что там, в подвале, что закончили слуги, чья это кровь на его рукаве, — но слова застряли где-то между горлом и языком, а Обито уже стал раздражаттся, но почти по-отечески подтолкнул меня в сторону лестницы, ведущей наверх, к покоям отца. — Идём, щенок, — сказал он. — Твой отец заждался. Я обернулась ещё раз — но Мадара уже скрылся за поворотом коридора, а с ним и ответ на вопрос, который так и остался висеть в воздухе где-то между мной и той закрытой дверью, за которой, судя по всему, эта ночь ещё не закончилась.       Остаток дня прошёл смазанно, будто сквозь толщу воды. Отец почти не отпускал меня от себя — усадил рядом с собой в кабинете, дал разобрать шкатулку с пуговицами, лишь бы руки были заняты хоть чем-то, и весь день изредка касался моей макушки ладонью, точно проверяя, что я всё ещё здесь, всё ещё рядом, всё ещё цела. Мы почти не разговаривали. Да и не нужно было — иногда достаточно просто знать, что рядом есть кто-то живой, тёплый, и что этот кто-то никуда не денется в следующую секунду. К вечеру дождь наконец стих, оставив после себя тяжёлый, влажный воздух и небо цвета остывшего пепла. Я не помню, как уснула на диване в кабинете отца, свернувшись клубком под его старым шерстяным пледом — впервые за эти двое суток без страха, что стоит закрыть глаза, и темнота снова покажет мне то, что я видела в архиве.

***

Пока девочка спала, не подозревая о том, что происходит за стенами тихого кабинета, особняк продолжал жить своей второй, ночной жизнью — той, что никогда не показывали детским глазам. В библиотеке западного крыла, куда редко заглядывал кто-либо, кроме самого хозяина дома, горела единственная лампа. Мадара сидел за широким столом, заваленным старыми свитками и документами в потёртых кожаных переплётах, когда дверь за его спиной отворилась без стука. — Ты обещал мне отчёт ещё три часа назад, — произнёс он, не поднимая головы. — Отчёт подождёт, — голос принадлежал не Обито и не Алану. Он был чужим, незнакомым, ровным и холодным, как хорошо отточенное лезвие. — У нас проблема, Мадара. И, боюсь, она куда серьёзнее одной мёртвой служанки. Мадара наконец поднял взгляд от бумаг. В дверях библиотеки, в тени, отброшенной единственной лампой, стоял человек в тёмном дорожном плаще, ещё влажном от недавнего дождя, — человек, которого в этом доме не ждали и уж тем более не приглашали. — Ты не должен был здесь появляться, — тихо, почти шёпотом произнёс Мадара, впервые за весь день в его голосе прозвучало что-то, отдалённо похожее на настороженность. — Не после того, что случилось в прошлый раз. — У меня не было выбора, — незнакомец шагнул вперёд, и лампа на мгновение выхватила из темноты часть его лица — достаточно, чтобы стало ясно: этот человек явно бывал здесь прежде, и явно не как гость. — Они нашли то, что мы прятали. И если это дойдёт до Алана раньше, чем до тебя… Он не договорил. Где-то в глубине особняка, этажом ниже, часы на башне начали отбивать полночь — гулко, медленно, один удар за другим, — и с последним ударом снаружи, за высокими окнами библиотеки, коротко и тревожно залаяли собаки во дворе, будто почуяли в темноте нечто, чему не было названия. Мадара медленно поднялся из-за стола. — Покажи, — сказал он. Незнакомец потянулся во внутренний карман плаща — и в этот самый момент, когда его пальцы уже коснулись чего-то, спрятанного глубоко под тканью…