Никаких почестей

Я никогда ещё не чувствовала себя такой брошенной и опустошённой. Если уж на то пошло, то никогда раньше я и не была так неуверена в том, что вообще чувствую. Да и в том, что есть это самое «я». Мне будто вдруг стало нечем думать, жить или даже существовать. Посреди спектакля ножницы Бога обрезали кукле все нитки.                 И с каким же отчаянным рвением я бросаюсь навстречу единственному огоньку, вдруг показавшемуся на фоне чёрной бездны. По началу это лишь крохотная белая точка. Затем она начинает расширяться в обе стороны в линию. Затем вытягивается в прямоугольник, растущий вверх и вниз и я наконец врубаюсь. Это Технофлекс буквально пальцами по одному расставляет пиксели на экране чересстрочной развёртки.                 По экрану начинают бежать строки отчётов:                 > Проверка памяти и устройств (POST) … ок!                 > Поиск загрузочного сектора на диске … ок!                 > Загрузка ядра …                 — Технофлекс!                 Я вот-вот разрыдаюсь от счастья: вернулся, вернулся, мой сладкий! Вернулся и перезагружает меня… Среди падающих строк отчётов я вставляю свою реплику:                 — Что со мной случилось?                 — Система восстановлена после серьёзной ошибки.                 — Что за ошибка?                 Он сыплет логами ошибок. Их множество, все критические, каждая вызывает завершение процесса.                 — Что в целом, подводя итог? Мне будто питание вырубили. Тумблер «ВЫКЛ»…                 — Скорее это был «обрыв». Соединение неожиданно прервано.                  Нитка. Обрезали нитку.                 — А-га… Но ты ведь всё починишь? Сможешь вернуть в норму?                 Технофлекс отрывисто кивает мне в сторону, увлечённый своей командной строкой: init5 — назад в норму, из чёрно-белой строки в ваш «нормальный» цветной мир.                 — INIT5! — командую я нетерпеливо.                 Скупая и функциональная командная строка вспыхивает вдруг всеми пикселями.  Экран обретает цвет и покрывается кислотными фракталами восьмибитной глубины цвета.                 Затем границы цветов размываются, будто на картину плеснули растворителем. Они текут и переливаются как бензиновые пятна. На следующем этапе появляется светотень, объём фигур, очертания шаткой реальности постепенно проясняются. Одна за другой меня обступают мои персонификации. Зрение обретает былую ясность. Реальность восстановлена.                 И в этой реальности приятного мало.                 Чертежи бегло осматривает помещение: старый просторный подвал с широкими арками из старого красного кирпича. Вероятно, ещё лусианской постройки. Из-под потолка свисают редкие лампочки. Движения воздуха не чувствуется.                 Прямо напротив меня стоит небольшой металлический стол и стул. Стул один. Мне, похоже, присесть не предложат.                    Въедливый запах хлорки и лекарств, добавляет Сенсорика. Это место пропахло столетиями мучений.                 Но наиболее трагичным в этих обстоятельствах виделось мне то, что я подвешена за руки к потолку, а за ноги прикована к полу. И я полностью голая. Подходи, любуйся, проверяй товар наощупь. В жизни порой наступает момент, когда просто нужно попробовать что-то новое. Бондаж тоже вариант.                 За искромётной иронией Хладнокровие прячет от меня мысль о том, для чего всё это сделано и что меня ждёт в ближайшем будущем.                 Что ж, хорошая попытка, но вечно обманываться не выйдет. В ближайшем будущем мне полный и безоговорочный пиздец. Меня будут ломать со всем усердием, и тут даже не важно, что я буду говорить — выкладывать всё как на духу или врать с три короба. Пытки всё равно будут, просто чтобы закрепить результат и убедиться, что я не придумываю налету.                 Мой взгляд судорожно скачет по подвалу. Запястья и щиколотки надёжно закреплены в кандалах. Кандалы старые и ржавые, но всё ещё крепкие.                 — Есть хоть малейшая возможность освободиться?                 Чувства печально переглядываются.                 — Нет, Каскад. Ни единой.                 Да, глупый вопрос. Остаётся лишь принять неизбежное.                 Где-то за спиной раздаётся лязг металла — открывается дверь. Затем закрывается. В тишине подвала под старинными сводами особенно раскатисто звучит тонкое цоканье каблуков. Это женщина.                 Каблуки приближаются ко мне со спины. Когда им остаётся до меня пара шагов, они останавливаются и обретают голос. Он звучит молодо, энергично, но в то же время вдохновенно и созерцательно. Слова текут неспешно:                 — У человека около семи миллионов болевых рецепторов…                 В голове начинается взволнованное перешёптывание голосов. Архивы протягивает страницу из досье. Та студентка с парахода… Ирена. Надо же, какими судьбами?                 Каблучки вышагивают вокруг меня, обходя сбоку. Её роскошные рыжие кудри лежат на плечах. Лицо — будто попала под обстрел веснушками. Большие глаза-изумруды смотрят будто с очаровательной застенчивостью…                 — Но ведь ты уже знаешь об этом, n’est ce pas?                 Знаю. Именно эти слова она сказала там, на пароходе. Слово в слово.                 На ней выглаженная белая блузка медицинского работника. Без бейджа на груди, но с небольшим логотипом EMTERR. Высокие брюки облегают бёдра и талию. Ступни 37-го размера. Туфли с головокружительным подъёмом, словно изящные аркады старой Мирсеи.                 В руках у неё алюминиевый чемоданчик.                 Ирена неспеша обходит стол и ставит чемоданчик на него. Открывает крышку, взглядом и пальцем пробегается по содержимому слева направо — всё ли на месте. Мне из-за крышки ничего не видно. Но что бы это ни было, мне это явно не понравится.                 Рыжая пересчитала содержимое своего адского чемодана и поднимает глаза на меня.                 — Здравствуй снова, белоликая попутчица. У нас было преступно мало времени чтобы побеседовать там, на корабле. И всё же судьба вновь привела нас друг к другу. Это так… волнующе!                 Она достаёт из чемоданчика… плётку?                 Каблучки цокают ко мне. Рыжие кудри колышутся на плечах студентки. Она не торопясь обходит меня и снова скрывается из вида.                 — Скажу тебе честно, тебе удалось запасть мне в душу ещё до того, как мы оказались на одной сцене… Там, на корабле. Скажи, это правда, что у тебя вдвое больше болевых рецепторов, чем у обычного человека?                 Я пытаюсь разобраться, что за приём она сейчас применяет, что за техника психологического давления. И с растущей тревогой понимаю, что ни то, ни другое. Персонализм даёт однозначный ответ: это искреннее, кипящее любопытство. Эта рыжая тварь — наглухо ёбнутая психопатка.                 — Не отвечаешь? И не нужно. Язык тела скажет намного больше. И намно-о-го честнее.                 Хвост из тонких ремешков плётки прикасается к моей спине. Это не удар, просто касание. Но этого достаточно, чтобы почувствовать такую боль, словно тысячи медицинских иголок вонзаются в точки прикосновения.                 Я едва сдерживаю рвущийся наружу стон.                 — Приятно?                 Каблучки делают неспешное «цок-цок» и рыжая снова передо мной. На её лице, усеянном веснушками, по-прежнему то вдохновенное и любознательное выражение, свойственное молодым и энергичным учёным, которые гонятся за сокрытой истиной. Только теперь, зная точно, что за творческим порывом стоит безумие, картина перестаёт быть трогательной.                 — Нейронный модулятор, — рыжая потряхивает плёткой. — Моя разработка.                 Только безумных учёных мне не хватало…                 Я начинаю терять самообладание. Честно, вот только честно, кто бы не обмочил штаны, окажись он в такой ситуации? Но Хладнокровие за шиворот вытаскивает меня из вязкой и липкой пучины паники.                 Действуй, как всегда действуешь, Хершел. Работай как Каскад. А как работает Каскад? Для начала ситуация.                 — Какова ситуация?                 Ситуация хуже не придумаешь. Вряд ли кто-то поспорит, что оказаться в руках врага очень неприятно. Но по крайней мере карты сданы, теперь можно думать, что делать при таком раскладе.                 — Что мне делать?                 Мастерство техники сопротивления допросу состоит из двух разнонаправленных путей. Первый — это путь обмана. Легенды вам не ради прикола придумывают. Стань другим человеком. Вживайся в роль на грани с тем, чтобы забыть, кто ты сама такая. Обнаруживай и уклоняйся от логических уловок, которые могут навредить легенде или вовсе её разрушить.                 Ну как? Потянешь?                 Братва прикидывает в голове хвост к носу и качает головой: если бы не пять трупов наёмников, может быть и был бы какой-то шанс прикинуться случайной жертвой. На стороне Братвы внезапно Рацио: тебя нашли лежащую на полу кверху жопой с пистолетом в руке посреди кровавой бани. Нужно очень верить в свою неотразимость, чтобы при всех уликах убедить эту тварь в твоей непричастности…                 — Понятно. А какая альтернатива?                 Голоса сторонятся, расступаются. Воля Партии выходит вперёд.

                НИ ЕДИНОГО СЛОВА

                Хладнокровие бесстрастно кивает: может сработать. Партия не любит, когда болтают. Она любит тишину. Молчать, не раскрывать рта, не реагировать. Не давать врагу ни крупицы информации. Лишить источников. Отсечь каналы связи. Истребить любое знание. Это будет сложно, Каскад. Но тех, кто молчит, Партия вознаграждает по-настоящему щедро.                 Братва кивает с мрачным, но решительным видом: на понт Братва не берётся, пусть покажет, что такое настоящий допрос, а мы поглядим. Да, Хершик?                 Инстинкты предательски шепчут на ухо. Все остальные не хотят тебе говорить, а я скажу. Это не просто сложно, это будет ещё и очень, твою мать, больно. Но мы ведь любим, когда больно?                 — Похоже, у меня не такой уж широкий выбор… Вроде зовут себя «Развитый мир», а на полках как у нас в масс-маркетах…                 Голоса меняют формацию, перестраиваются. Вперёд выходят те, кто будет помогать мне не исчезнуть в пропасти боли и отчаяния. Назад отодвигают тех, кто может помешать. Сенсорику закрывают в наспех сколоченный гроб и закапывают глубоко в землю. Закулисье достаёт банку с хлороформом и предательски, со спины, душит Рацио. Партия лично засовывает Поэтике в рот кляп и пристёгивает наручниками к батарее.                 — С кем ты там шепчешься?! — рыжая надвигается на шаг ближе ко мне. Нейронный модулятор едва слышно потрескивает в её руках.

                МОЛЧАНИЕ

                Партия стоит рядом со мной и сверлит взглядом, полным ненависти, грязную либералку, целующую пятки денежных мешков из EMTERR. Я копирую её взгляд. Молча испепеляю глазами рыжую шлюху. Но та отчего-то улыбается.                 — Malheureusement, вряд ли такой подход сработает. Давай начнём с самого простого. Я просто дам тебе попробовать и тогда ты сама решишь, насколько сильно ты хочешь испытать себя, ma petite joie.                 Она неожиданно резко вскидывает руку с плёткой. В следующий миг на меня обрушивается такое обилие боли, словно за каждую клетку моего тела меня подвесили на крюк всем собственным весом.                 Крик вырывается из моего рта против воли. Я пыталась удержать его, но просто не ожидала, что будет так больно.                 Партия даёт мне пощёчину: соберись. Хладнокровие бетонными пальцами стискивает плечи. Рыжая стерва ходит передо мной из стороны в сторону.                 — А ты крепкая. Мне не хватает слов, чтобы объяснить, как сильно это меня возбуждает! С тобой я будто рассекаю океан после того, как всю жизнь плескалась в бассейне…                 Вдохновлённое выражение вдруг исчезает из её речи. Лицо, безобразнейшим образом обсыпанное веснушками, превращается в маску жестокости.                 — Кто ты?

                НИ СЛОВА

                Ирена усмехается.                 — Хорошая игрушка. Выглядишь сурово. Терпеть не могу, когда ломаются быстро. Скажи, ma joie, ты веришь в звёзды? Или, может, в какой-то монотеистический культ? Сомневаюсь. Мы с тобой верим только боли. В этом мы похожи. Сосредоточься на ощущениях.                 Ирена в короткой задумчивости смотрит на свою плеть.                 — Этот инструмент несовершенен. Он смазывает грязным пятном физических травм идеальную песнь концептуальных страданий. Я не хочу бесконтрольно уродовать тебя. Позволь я покажу тебе нечто гораздо более утончённое.                 Она вешает плётку за ремень брюк и снова обходит стол к своему чемоданчику. Мне снова не видно, что она делает за крышкой, но когда она возвращается, у неё в руках автоинъектор с крохотной капсулой, заполненной жидкостью цвета мочи.                 — Смотри, что у меня есть, ma joie! Это анксиоген MAO-Б8. Смотри, какая маленькая капсула. Одного крохотного укола достаточно, чтобы ты показала своё истинное лицо.                 Она приближается ко мне с этим инъектором в руке. Архивы судорожно разбрасывает бумаги.                 — Что это, мать твою?!                 Архивы наконец ловит нужную бумагу.                 Анксиогены — вещества, вызывающие приступы острой паники. Агонисты рецептора холецистокинина типа В. Прости, Херши. Но тебе пиздец.                 — А можно как-то защититься?                 Все молчат.

                ИСТИННЫЙ СТОИК НЕ ИЩЕТ ОПРАВДАНИЙ

                Очень обнадёживает, мама. Может, ещё какие мысли? Хоть какие-нибудь?

                НЕ ПАНИКУЙ РАНЬШЕ ВРЕМЕНИ

                Рыжая смотрит с психованным волнением. Она выбирает, куда. И когда выбрала, лицо её проясняется от дум. Она хватает щипцами мой левый сосок.                 Я вскрикиваю. Не от нестерпимой боли, нет. Просто по-женски.                 Да и укол иглы в сосок почти незаметен. Истинный ужас наступает позже, МАО-Б8 расходится по телу через сеть кровеносных сосудов и достигает мозга. Не проходит и минуты, как меня начинает просто трясти от страха. Все фобии атакуют меня одновременно. Я истерически боюсь холода и столь же боюсь жара. Клаустрофобия действительности наступает в одном строю с агорафобией потенциальной возможности выбраться. Это ловушка, циклический капкан без выхода. Меня трясёт, прямо колотит. Я уже давно не контролирую себя. Мне страшно смотреть на свет. Страшно закрывать глаза и оказываться во тьме.                 Даже лицо, усыпанное веснушками, кажется мне жутким. Агонисты моих болевых рецепторов превращают меня в средоточие страданий. Меня окатывает волнами иррационального, бешеного страха.                 Мама. Помоги мне.                 Партия рядом, стоит по стойке «смирно», заложив руки за спину. Но руки эти подрагивают. Подрагивают точно так же, как мои. И всё же голос её звенит булатной сталью как и прежде:

                СТРАХ ЭТО ИЛЛЮЗИЯ РАЗУМА, ДИТЯ ДОПРОС ТОЛЬКО НАЧАЛСЯ ОТКЛЮЧИ СВОЙ УМ

                Меня колотит крупной дрожью, когда я вижу, как Ирена достаёт из-за пояса плётку.                 — Кто ты? — спрашивает рыжая. Её вопрос многократным эхом отскакивает от стенок моего черепа и никак не исчезает. Если она прекратит, можно я скажу ей?

                НИ СЛОВА

                Остужающее касание железобетонной ладони Хладнокровия ставит меня обратно на рельсы. Охреневшие от первого удара голоса понемногу встают на ноги. А рыжая смотрит мне в лицо с пожирающим любопытством.                 — Это потрясает… Прошу прощения, где мои манеры, я не представилась. Ты знаешь моё имя. Теперь знаешь и кто я такая. Я допросчица EMTERR. Кто же ты?                  Последняя фраза сказана с когнитивным давлением. Она давит мою голову как давят ногами виноград, чтобы полился сок и стал немного позже вином истины.                 Допросчица, — я произношу это про себя, пробую на вкус это слово и сплёвываю от омерзения. У нас это хотя бы называется цивилизованно: дознаватель.                 Ирена не видит моих мыслей, но чувствует отголоски когнитивных волн. Как если ты не видишь саму помойку, но никуда не денешься от запаха. И общий настрой того, как пахнут мои мысли, сбивает её с толку. Она, наверное, такого не ожидала. Смердящее сухим дном пустого мусорного бака пренебрежение вместо тошнотворно-сладковатого запаха разложения давно не чищенной помойки. Её брови хмурятся. Пусть на мгновение, но она теряет контроль над ситуацией. И это её тревожит.                 — Молчишь? Тогда довольно прелюдий, перейдём к основной части.                  Она снова прячет плётку за ремень и возвращается к своему чемодану.                 — Мне всё время твердили, что пытка должна быть «либеральной». Что боль — это лишь инструмент допроса, как кредитное плечо инструмент рыночных махинаций. Но я не согласна. Боль красива сама по себе. Она доступна каждому и в любом объёме. Это не тонкая спецоперация, а наступление всем фронтом. И поэтому ничто ей не чуждо. Самая красивая боль это та, что связана с чувством потери.                 В руках сумасшедшей появляются ножницы для сигар. Блеск холодной стали. Я не могу отвести глаз от бритвенно-острых лезвий внутри колец этих ножниц. Ирена замечает это и благосклонно кивает, будто делает мне великую честь:                 — Я покажу тебе эту боль в совершенно иных оттенках.                 Она приближается ко мне так близко, что я могу укусить её за нос. Кольца ножниц одеваются на мой измученный сосок. Щипцы вытягивают его. Ножницы щёлкают.                 Крик, что извергается из моей груди, откидывает прочь Хладнокровие. Кровь льётся по груди, по животу, будто там пролегала крупная артерия.                 От вибрации моего крика почти рушатся кирпичные столбы нашего подвала. В глазах рыжей я снова вижу этот безумный научный интерес. Получилось или нет? Гадкие рыжие брови снова сходятся к переносице. Похоже, ожидания были выше.                 Партия заботится обо мне. Это скупое поглаживание по плечу мне ценнее самой себя. Партия довольна мной. Пока что.                 А рыжая нет. Её глупое наивное лицо на мгновение подёргивается. Она начинает допрос.                 — Кто ты?!                 Я молчу.                 — Какое у тебя задание?                 Нет ответа.                 Но и рыжая постепенно берёт себя в руки. Она достаёт фотографию.                 — Исполнитель LUMIERE тебе знаком?                 Да, говорит Архив. Не вслух, конечно. Но эти её слова меня немного успокаивают. Просто нервный смешок от того, как странно звучит на их свинячьем языке «Отблеск». На фотографии он. В разгромленной квартире, у окна, в разбитых очках и с отсутствующим взглядом.                 После того, как ты перехерачила там пятерых матёрых головорезов, добавляет Персонализм. Ты им показала, Херш.                 Это вселяет в меня немного уверенности. Но ненадолго.                 — Позволь, я изложу тебе мою версию, — говорит рыжая. Её голос звучал бы очень проникновенно, если бы не всё то, что уже случилось между нами.                 — Ты из Оперы, так ведь?                 Это удар под дых. Но ни один мускул не дрогнул на лице Партии. Я храню молчание.                 Рыжая ждёт и не дожидается реакции. Кажется, сквозь маску увлечённой энтузиастки проступает истинное её лицо. Поехавшей садистки.                 А я из Оперы?                 Молчание.                 Я даже самой себе не отвечаю. Поразительно.                 По мельчайшим деталям — как сжались губы, как прищурились глаза, — я понимаю, что уверенность допросчицы по крупицам рассыпается.                 Она забывает отпустить вдохновенную фразу, исполненную либеральной философии, когда быстро отворачивается от меня и направляется к чемоданчику. Но когда перед её лицом вновь её любимые орудия пыток, на лицо её возвращается возбуждение.                 — Ты на удивление несговорчива. Но что, если мы попробуем вот это? Тебе известно, что такое пруригены?                 Архив дрожит с папкой в руках. Лучше не смотреть.                 Пруригены — вещества, вызывающие непереносимый кожный зуд.                 Верно вы сказали, что пиздец мне.                 Зелёные глаза смотрят прямо мне в лицо, пока она пальцами обмакивает ватку в маленькую склянку с жиденькой водичкой, тоже похожей на мочу.                 Рыжая цокает каблучками прямо ко мне. Я переживу чесотку? Пожалуй. Но эта тварь придумала кое-что получше.                 Отрез на месте моего бывшего соска так и пышет пронизывающей болью. А когда ватка касается этого кровоточащего среза, я срываюсь на визг. Ни разу в жизни, ни с переломами, ни с порезами, мне не было так больно, как от этого чёртового соска.                 Я выгибаюсь так, что едва не ломаю позвоночник. Я скулю так, как не воет дюжина одновременно рожающих самок гиен…                 — Тебе знаком этот человек?                 Рыжая тычет в лицо фотографию.                 Конечно знаком, говорит едва дышащая Персонализм. Это Отблеск после обнуления.

                ТИШЕ, МОЁ ДИТЯ НЕ ПРОИЗНОСИ НИ СЛОВА

                Ирена хмурится.                 — Это исполнитель Lumiere? Отблеск по-вашему. Верно?                 Lumiere. Это так звучит наш довольно красивый псевдоним на этом квакающем подобии языка, на котором говорят либералы?                 Рыжая достаёт плётку. Стегает меня по груди. По голому мясу, торчащему из отреза соска. Я уже давно оглохла от собственных воплей. Я не могу… Я больше не могу…                 Хладнокровие сжимает мои плечи так, что трещат кости: ты можешь.                 — Зачем ты обнулила Lumiere?                 Рацио каким-то чудом прорывается сквозь обезумевшие, панические голоса. Они не знают, что это не ты… Это очень хорошо!                 Но нужно сосредоточиться на молчании.                 — Ты работаешь на Плачущее Око?!                 Охуела что ли, сука?                 Хладнокровие не даёт мне этого сказать, хоть и очень хочется. Отрицание это тоже информация. А мы установили над EMTERR полную информационную блокаду.                 — Сука! — рыжая потрясает кулаками. Плётка взметается вверх и обрушивается прямо мне на грудь. На плечо.                 Слёзы катятся из моих глаз по щекам. Партия с платочком вытирает их.

                ДЕРЖИСЬ, ДИТЯ НЕ СДАВАЙСЯ

                Я бы рада, мама, но не могу… Сколько ещё? Сколько можно?                 — Молчишь? — в голосе рыжей проступают нотки буйного помешательства. — Ничего. Вот это развяжет тебе язык.                 Она быстро цокает к своему ящику боли и извлекает оттуда совсем крохотную ампулу, размером меньше половины ногтя. И такой же крохотный шприц.                 На её лицо возвращается умиротворённое выражение, а взгляд устремляется ко мне.                 — Тебе известно вещество под названием «резинифератоксин»?                 Чувства пятятся от меня, но я хватаю их за грудки и задаю вопрос снова.                 — Что это?!                 Из глаз Архива катятся слёзы, когда она передаёт мне страницу.                 Резинифератоксин – вещество, получаемое из млечного сока кактусовидного молочая. Известно раздражающим действием, сходным с капсаициновым (перечным), но гораздо более сильным. Считается одним из самых жгучих на вкус веществ.                 Тут-то и я осознаю наконец, что тебе, Каскад, по-настоящему пиздец.                 Каблуки цокают ко мне. Дрожь пробегает по коже от каждого звука этого цоканья. И когда рыжая жуть оказывается напротив меня, она заглядывает безумным и невинным взглядом мне в глаза, а затем опускается, широко раздвинув колени.                 Перед её глазами теперь моя pucelle. Моя впадина разврата. Рыжая немного отводит пальцами клиторальный капюшон. Круглое жерло инъектора прикасается холодным металлом к моему клитору.                 От дикого, истерического ужаса я замедляю время. И в этом замедлении я слышу, как кто-то шепчет на ухо Партии:                 — Она уже достаточно вытерпела.                 Партия едва заметно кивает.                 Кто с ней шепчется? О чём они говорят?                 — Кто там?! — мой голос в собственной голове звучит настолько надрывно и чужеродно, что мне почти стыдно.                 Из тени медленно и бесшумно ступает я-Закулисье. Я никогда не видела её лица.  Чувствую, что она, как и я, тяжело ранена. Но всё же стоит на ногах и идёт ко мне.                 Она не церемонится: Херш, дело плохо. Тьма повсюду. В дыму и тумане мы позабыли, как выглядим сами. Но не забыли, чему нас учили.                 Ты помнишь, чему тебя учили, Царица Тьмы.                 Не вопрос, утверждение.                 — Чему меня учили?                 Продвинутый когнитивный приём. В древних документах Оперы он назывался «попутчик». Более современное название — «психозеркало».

                ПЕРЕНАПРАВЛЕНИЕ БОЛИ

                — Да, да! Прошу, да! Активировать психозеркало!                 Вокруг меня взвиваются чёрные мантии Закулисья.                 Для начала расслабься, Хершел. Ты слишком напряжена.                 — Имею право, меня тут вообще-то пытают!                 Второй шаг — проникни за грань реальности.                 Мозги уже не варят от накопившейся боли. Реальность сама рассыпается передо мной.                 Третий шаг. Передай ей всё, что считаешь нужным. Точно так же, как ты делишься с любовником своей позитивной когнитивной энергией, поделись с ней противоположностью.                 Когда часть твоего мозга физически находится за гранью реальности, всё выглядит намного проще.                 Я изучаю ноуменальное пространство в поисках дорожки к её сердцу.                 Рыжая что-то чувствует. Я ощупываю её руками за пределами мироздания. В глазах-изумрудах проскакивает страх.                 — Что ты делаешь? — она отшатывается. — Arrete! Отстань!                 Нет, mon petite jouet. Теперь играю я.                 Притянуть её к себе. Обхватить так, чтобы не вырвалась. И заставить делать то, что она хотела. Но с условием, что играю теперь и я.                 Игла автоинъектора вонзается точно в мою жемчужину, которую скрывают мои нижние внутренние губы. Огонь атомного взрыва разбегается по изорванным нервам. Я кричу так, что срываю горло. Но замечаю, что к моему голосу прибавился другой.                 И когда Хладнокровие сжимает мою боль до того значения, когда я уже могу позволить себе связно мыслить, со мной остаётся только один голос, но не мой.                 Рыжая на полу. Извивается, беспорядочно дрыгает ногами. Катается по полу, роняет стул, переворачивает стол. И вопит. Вопит. Как сладко она вопит. Её разрывает от боли. От прекрасной, ярчайшей химической боли, какую она никогда в жизни не испытывала.                 В это же время от той же самой боли мой клитор превращается в сопли. Хершел внутри меня кричит молча. Каскад полными страсти глазами смотрит на мучения двадцатилетней студентки. Наслаждается её ужасом, впитывает эманации истерической паники из её пота и выделений.                 Нет ничего сложного в том, чтобы причинять боль, если ты психопатка.                 Но что если боль начнут причинять тебе? Ты ведь не станешь выть и плакать? Кататься по полу, хвататься руками за свою пизду, когда это никак не поможет? Ты же не станешь спрашивать «меня-то за что?»                 Не станешь ведь? Хе-хе.                 Я уже вывела свою боль на терпимый уровень. А студентка так и продолжает кататься по полу. Из опрокинутого кейса рассыпались все её шприцы, пузырьки и ампулы для инъектора.                 Кое-как студентка умудряется уколоть себе мощнейшее опиоидное обезболивающе. Хотя боль, которой я делилась с ней, была всего лишь концептуальной, фентанил великолепно отрезает мозг от болевых рецепторов. Она просто перестаёт чувствовать всё что угодно. Взгляд её стекленеет.                 Рыжая поднимается на ноги.                 Она отряхивается. Неровным шагом идёт к столу. Собирает с пола рассыпавшееся имущество из своего кейса. Окидывает меня взглядом, но избегает смотреть в глаза.                 Я, голая, униженная, измученная, подвешенная за руки перед ней. А она боится моего взгляда.                 — Продолжим, mon joie. Я задам тебе несколько вопросов.                 Она достаёт нейронный модулятор. Но я вижу, что рука её подрагивает.                 — Итак. Кто ты?                 Я молчу.                 — Что Опере нужно в Портофиро?                 Молчание.                 — Ты обнулила Lumiere?                 Ни слова.                 — Кто. Ты. Такая?!                 Кровь стекает у меня по губам из носа. Я не произношу ни звука.                 Рука её дрожит. Она хочет ударить меня. О-о-очень хочет. Но теперь уже боится.                 И это хорошо, шепчет мне Инстинкты.                 Улыбайся как маньячка. Смейся как безумная. В психике этой поехавшей навсегда останется твой грязный след. Ты сломала собственную допросчицу, Хершик.                 — Ты шпионишь на коммунистов!                 Сообщение будто не доходит до меня. Не на что отвечать.                 — Как тебя зовут?                 Рот на замке. А вот её губы всё ещё дрожат будто от холода. Она связалась не с той шпионкой. Она уступает на порядок.                 — EMTERR тоже интересуется исполнителем Lumiere. Хочешь знать, почему?                  Бесстрастное равнодушие.                 — Надо же, mon joie, я надеялась, это тебя разговорит… Я ведь тоже даю тебе информацию.                 Никакой реакции. Железобетонная статуя.                 Я давно в глубинах собственного сознания. Чувствую, как она пытается пробиться в мой разум. Но ничего у неё не выходит.                 — СУКА!  — её выкрик резонирует от стен и сводов старинного подвала.                 Она поднимает лицо к потолку чтобы успокоиться. Руки всё ещё трясутся. Она щёлкает ножницами для сигар. Берёт меня за шею.                 — Немедленно рассказывай о своём задании!                 Я смотрю на неё с прежним безразличием. И с улыбкой маньячки. Это доводит её до нервного срыва.                 Она хватает меня за правый сосок. Безжалостно состригает его вместе с мясом. Щёлк. Прощай второй потенциально любимый сосок Мелиты.                 — Говори!                 А она ведь коротышка. Даже на дознании она не способна быть выше своей пленницы…                 Она слышит отголоски этих мыслей. Это очень грубая провокация, опытный оперативник не обратил бы внимания. Но эта сейчас в гневе и под наркотой. Её сознание будто миксером перемешало той вспышкой отзеркаленной боли. Говорят, настоящие учёные ставят самые опасные опыты на себе. А эта молокососка даже не потрудилась разобраться в оттенках боли.                 Мне несложно залезть в спутанный клубок её мыслей. Она уже проиграла.                 — Какое задание было у Отблеска?!                  Я не издаю ни единого звука. Всё, что достаётся рыжей, это моя плотоядная ухмылка.                 Она вскидывает плётку и беспощадно хлещет меня нейронным модулятором. Огненные взрывы боли катятся по нервам. Я не знаю, сколько я ещё выдержу.                 — Мама, не могу больше…                 Партия платочком вытирает слёзы с моих глаз.

                ТОЛЬКО ТЫ И ВЫДЕРЖИШЬ

                Рыжая, уже озверевшая от неудач, снова щёлкает ножницами для сигар. Лицо её разглаживается, возвращается спокойствие и исследовательский интерес.                 — Я всё-таки доделаю дело. Тебе пора расстаться с чем-то действительно ценным. Жаль, нет возможности подсоединить мои долорометры. Я хотела бы замерить твою скорбь. Но обстоятельства таковы, что мне хватит и просто почувствовать её.                 Она опускается на колени. Прямо к моей маленькой «Каскад». В этот раз без лишних разговоров. Мой раненный, кровоточащий клитор, недорезанный в прошлый раз, щёлк — и исчезает. Всё. Его нет.                 Я уже не воплю от боли, я её полюбила и свыклась с ней. Я не плачу о том, что потеряла. Я прячу этот надлом глубоко в себе. Словно мать, которая говорит ребёнку, что папа уехал надолго в командировку…                 Допросчица ходит вокруг меня. Из-под маски юной и несмышлёной студентки всё более отчётливо проглядывается не находящая выхода, накопленная годами воздержания жестокость.                 Но правда, мама. Я больше не могу. Разве этого недостаточно?!                 Я на коленях. Мысленно. Потому что прикована за руки к потолку и физически не могу так низко пасть. Партия передо мной, тоже на коленях. Её жёсткие старческие пальцы растирают слёзы по моему лицу. Боль непрерывно терзает всё моё тело. Режет в отрубленных сосках, безумно жжёт в вагине.                 — Мама… — я шёпотом кричу в своей голове. — Я больше не могу. Мама, пожалуйста.                 Партия утешает меня. Гладит по лицу, смешивая кровь и слёзы. Гладит по волосам, превращая их в стоячий колтун.

                ПОТЕРПИ ЕЩЁ КАПЕЛЬКУ, ДЩЕРЬ ОСТАЛОСЬ СОВСЕМ НЕМНОГО

                Правда? Осталось немного? А она откуда знает? А меня отпустят после этого?                 Я возвожу вокруг себя железобетонный купол хладнокровия. Но внутри всё равно лежит очень уязвимое и ранимое существо. К бою все защитные средства. Оборонять любой ценой!                 Рыжая тем временем надвигается на меня. Она оправилась от психозеркального удара и вернулась ещё злее и безжалостнее.                 Я вижу, как Партия даёт наставления моей рабочей группе. Шёпотом, чтобы я не слышала. Первой на сцену выходит Хладнокровие:                 Ты уже погрузилась в глубины сознания. Опустошила разум. Теперь отделись от себя прежней.                 — Я отделяюсь.                 — Эй! — допросчица стегает меня плетью прямо по лицу. Я чувствую крик сгорающих от боли нейронов. Но он долетает до меня лишь отзвуками. Кровь стекает по бровям и носу.                 — Ты где? — Она нависает надо мной как училка.                 — Нигде, — отвечаю я в своей голове, а вслух до сих пор не произнесла ни слова.                 Мама… Почему я так мучаюсь?

                СЛАДКО СПАТЬ В ПЛЕНУ ОБМАНА БОРОТЬСЯ ЗА ИСТИНУ МУЧИТЕЛЬНО

                По правде говоря я борюсь уже просто по инерции. Я уже не понимаю смысла самих выражений «коммунизм», «либерализм», «фашизм». Мне просто хочется просить прощения, выкладывать все тайны Оперы и сладко бредить.                 Сладко не получается. Я впадаю в шизотипический бред, усиленный тревожным расстройством и вековой усталостью.                 Слёзы льются рекой из моих глаз. Все чувства отстранились. Лишь Партия рядом. Она усердно платочком промокает их.

                МЫ ВЫСТОИМ. ТЫ И Я.

                Да, мама.                 Рыжая приближается ко мне. Я чувствую её ароматное дыхание. Божественный и страшный аромат.                 — Кто. Ты. Такая?                 Прошло уже сколько? Много минут допроса, а она не сдвинулась с мёртвой точки. Полезно знать. Но это не спасёт меня.                 — Что меня спасёт?!

                Я

                Партия вышагивает и гремит так, будто каждая её туфля по полтонны весом. Она такая огромная, что перед ней раздвигаются моря и расходятся в стороны городские кварталы.                 Хладнокровие поит меня из разрезанной вены ледяной кровью и предупреждает: последний шанс взять себя в руки.                 — Партия!                 Партия всегда со мной.                 Она уже готова предложить решение.                 Архив протягивает мне стопку бумаг, написанных лично Партией. Я подписываю их все. Партия довольно кивает, а затем раскидывает руки в стороны. Весь мир окутывает чернота. Уход в чёрность. Чернее не бывает.

                ПОЛНАЯ САМОЦЕНЗУРА

                Мы не знаем ничего вообще. Ни себя, ни близких, ни друзей, ни контактов. Нет никого.                 — Эй, стой! Что ты делаешь?!                 По интонациям Ирены легко предположить, что у неё что-то пошло не так. Она чувствует, как я меняю мир и саму себя. Как я зачерняюсь.                 Она неуклюже делает движение в воздухе, будто хочет поймать что-то невидимое. То, что от неё ускользает. Но мы не просто ускользаем. Мы исчезаем.

                ОТКЛЮЧИТЬ ВЕЩАТЕЛИ. ВЫЧЕРНИТЬ ДОСЬЕ. ОПУСТОШИТЬ ГОРОДА. ПЕРЕДАЧА ДАННЫХ ОСТАНОВЛЕНА!

                Я с облегчением киваю: «нет сигнала». Я только что выкинула всё из своих мозгов.                 Рыжая Ирена отшатывается будто от пощёчины и потрясённо смотрит на меня.                 — Ах ты дрянь! Думаешь, такая крутая, раз не отвечаешь мне? Я сотру это поганое выражение с твоего лица. Говори! Я приказываю тебе говорить! ИМПЕРИЯ ВЕЛИТ ТЕБЕ ГОВОРИТЬ!                 Рыжая шлянь стоит и трясётся от злости и досады, сжав кулаки.                 Ей навстречу выходит Партия. Всё лицо её изрезано, она измотана до изнеможения. И всё же держит голову высоко и презрительно взирает на малютку из EMTERR сверху вниз, давит её своей огромной грудью.

                ПАРТИЯ НЕ ПРИЗНАЁТ ИМПЕРИЮ ОСТАЁМСЯ В ТЕНИ

                Ирена закрывает глаза. Покрывает их ладонью. Никогда ещё EMTERR не терпела на своей территории столь сокрушительного поражения.                 Да, мама! Так её.                 Я вся изувечена. Каждая клетка моего тела переполнена болью. И всё же я торжествую. Улыбка маньячки на моём лице вселяет истерический страх в рыжую стерву. Она так и боится смотреть мне в лицо.                 А вот мне смотреть ей в лицо легко и приятно. Она в бреду. Неловким жестом опирается на край стола.                 Я больше не могу, — произношу я спокойно в своей голове.                 — Я больше не могу, — говорит она вслух. Бросает мне в лицо затравленный взгляд, но тут же отводит глаза. Больше не может.                 — Я бы развязала тебе язык. Но тебе повезло. Кто-то вступился за тебя. Твоя личная путеводная звезда…                 Партия?                 Мелита?                 С этими словами она резко срывается с места. Задевает боком угол стола и нечаянно двигает его. В кейсе гремят инструменты и препараты. Ирена бросает на него дёрганный взгляд, но тут же забывает про него и бежит. Каблуки нервно стучат по полу где-то за спиной. Сейчас ей хочется оказаться как можно дальше от меня.                 Я слышу протяжный металлический скрип петель и глухой звук захлопывающейся двери. Допрос окончен. Я не сказала ни слова. Ни единого слова.                 Партия обнимает меня по-матерински, с восхищением и гордостью. Со слезами в уголках глаз.

                РУКИ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ЧЛЕНОВ ПАРТИИ БУДУТ БАЮКАТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО

                Где-то в Новессе на очередном съезде Партии уважаемую товарища Каскад вносят под аплодисменты в громадный зал собраний… В моих мечтах. Спасибо, Трансценденция, но так не бывает. Для шпионов нет почестей. Мне и не надо.                 Мне надо выбраться отсюда. Что можно предпринять?                 — Что делать?                 Вперёд выступает Инстинкты.                 Берёшь и ломаешь большой палец. Так твоя кисть выскользнет из кандалов. И да, ломай на левой, правая тебе ещё пригодится.                 — Как я могу сломать палец одной рукой?                 А ты попробуй.                 Я пробую и едва не вскрикиваю от вспышки боли. Кости хрустнули так, что я почувствовала аж зубами. Большой палец сломался. Стоило только захотеть.                 — Теперь вытаскивай руку, — говорит Сенсорика, — не обращай внимания на то, что сдираешь кожу с мясом.                 — Почему вы сразу не предложили мне такой вариант?                 Ты тогда не была такой отчаянной. Давай. Сразу и сильно. Резко. Дёргаешь, отрываешь кожу и мясо!                 Я дёргаю. Сквозь боль и содранную кожу рука оказывается на свободе.                 Теперь чемодан, подсказывает Чертежи и вымеряет расстояние. Когда Ирена убегала, она толкнула стол и теперь ты до него дотягиваешься.                 Технофлекс предвкушает, какие либеральные техночудеса мы там найдём.                 Я дотягиваюсь до стола и подтягиваю его к себе. Затем разворачиваю чемоданчик. В пористом чёрном ложементе уютно устроились ампулы с препаратами и пыточные инструменты. Мой взгляд падает на маленькую дисковую пилу. Медицинский инструмент, предназначенный для распиливания костей.                 — Отрезай руку, — говорит Инстинкты, предвкушая реки крови. Братва даёт ей подзатыльник.                 — Пили замок на кандалах. Освободи Братву.                 Пилка включается с омерзительным визгом электромоторчика. Бритвенно-острый диск за секунды справляется с ржавой перемычкой замка. Правая рука свободна. Я тут же падаю на подкосившихся ногах. Но не выпускаю из рук драгоценную пилку.                 Схожим образом я освобождаю из оков ноги. Братва на воле. Два глубоких вдоха и я снова на трясущихся ногах. Сенсорика и Чертежи вместе изучают подвал новым, свободным взглядом и сходятся во мнении, что выбраться мне удастся только через дверь.                 Я стараюсь не смотреть на себя, голую, униженную, оплёванную, изуродованную. Я вся в крови, но так даже страшнее.                 Вокруг на полу лежит всякая грязь, мусор, остатки давно сгнивших строительных материалов. Каким-то чудом Технофлекс замечает среди хлама мой красный дождевик Vostatok. Именно благодаря ему появились слухи о призраке в Спутниковом комплексе В.                 Непромокаемый полиэтилен сам тянется ко мне, когда я хватаю его и надеваю.                 Железная дверь подвала не заперта, ручка поддаётся легко.                 Охранник, приставленный к двери с той стороны, смотрит на меня удивлённо. Это удивление навечно запечатлевается на его лице после того, как в горло ему врезается мой локоть и горло его наполняется кровью.                 Есть соблазн взять его пушку — красивую пластиковую «Vertice-9», — но не беру. В них по любому передатчики.                 На стене нарисована огромным трафаретом стрелка — туда. Спасибо, стена!                 Я шлёпаю босыми ногами куда сказано. Начинаю видеть дневной свет. Скорее уже вечерний. Снаружи ходит охранница в строгой форме EMTERR.                 Я выхожу из скелета древнего здания. Охранница видит меня, пугается. Начинает доставать пушку. Не успевает. Её шея ломается в моих руках с таким приятным хрустом, что хочется услышать его ещё разок…                 Судя по подсказкам Чертежей мы где-то на востоке Портофиро, недалеко от Кабаньей горы. А что там у нас? Там у нас старый военный госпиталь.                 Покосившаяся телефонная будка на туристической тропинке будто памятник старым добрым временам. Я мчусь к ней. Выгребаю мелочь из карманов. Засовываю в пасть железного создания.                 Куда звонить? Мелите? Я не хочу отчитываться.                 Я хочу просто исчезнуть отсюда.                 Пальцы сами набирают номер. Пожалуйста, будь дома…                 — Алё-алё… — отвечает тётка лет шестидесяти. Ей шестьдесят два, поправляет Считывание.                 — Добрый вечер. А Керри дома?                 Вместо ответа слышится отдалённый крик: Керри, бегом сюда, тебе звонят!                 Спустя несколько секунд я слышу голос Керри. Ему нечасто звонят, он бежал к телефону.                 — Алё-алё?                 — Керри, это Каскад. Нужна эвакуация.                 — Чё? В смысле…                 — Просто забери меня отсюда.                 — Ладно, ладно. А где ты?                 — У телефона-автомата на Кабаньей горе. Знаешь, где это? Быстрее, прошу тебя. Долго я не выдержу.                 В доме на тусовочном проулке выбегает из дверей мальчик Керри. Он седлает мотоцикл, выкручивает ручку газа и мчит по городу ко мне.                 Я сижу у стеклянной стенки кабинки телефонного автомата и схожу с ума. Мои чувства бережно запирают от меня то, что я пережила. Но воспоминания просыпаются сквозь их защиту как песок сквозь пальцы.                 Понятия не имею, сколько времени я провела в пучине самобичевания, но когда открываю глаза, уже смерклось. С обеих сторон хрюкают кабаны. Мамаши с подсвинками. Они пока ещё думают, можно ли меня есть, или лучше подождать.                 А я слышу дребезжащее пердение мотоциклетного мотора.                 Керри тормозит передо мной, рассыпая гальку из-под колёс. Из его взгляда испаряется вся весёлость, когда ему удаётся меня рассмотреть. О святые звёзды, неужели я так плохо выгляжу?                 Да, говорят голоса. Голая, в прозрачном дождевике. С кровавыми потёками там, где были соски. И брызгами крови на внутренних сторонах бёдер, от отрезанного клитора.                 Мальчик бросается ко мне. Мне с трудом удаётся унять хор голосов в своей голове.                 — Керри Байк, — я пытаюсь улыбнуться, но выходит криво. — Ты ведь никому не скажешь?                 — Никому, — отвечает он и надевает на меня шлем. — Кроме тех, кому доверяю.                 — Керри, прошу тебя, не впутывай их…                 Мальчишка поднимает меня, тащит на себе, сажает на мотоцикл. Он даёт мне указание обнять его за пояс и держаться. Я делаю, как сказано.                 Выхлопная труба плюётся гарью от тяжёлого бензина. Мы скатываемся вниз по спуску с Кабаньей горы. Впереди огни Портофиро. В моих объятиях контакт Байк. Я спасена. Я сама не верю, но я спасена.