Никаких почестей

      Метафоры. То, что мы, спецагенты, обожаем и ненавидим. Метафорами наполнено всё наше существование. Метафорами мы говорим, чтобы сделать из факта десяток непроверяемых его копий. И то же самое делают наши враги, а мы терпеть не можем выслушивать это дерьмо.       Я миллион раз говорила себе, что устала от метафор. Но они будто этот похмельный налёт на языке, намекающий на твои проблемы и на то, что ты скоро умрёшь, ни за что не позволят тебе избавиться от себя. Когда ты достигаешь определённого уровня подготовки, ты сама становишься метафорой. И единственный способ жить с этим — понимать, что это твоё призвание.       Ладно. Пожмём руки. Зовут Каскад. Спецагент Оперы, Суперблок. Но это секрет. Для служебного пользования. Если не понимаешь, я расшифрую: если тайну знают три человека, то её знает кто угодно, и в этом случае и ты покойник, и я покойник. По этой причине у нас не будет третьего лишнего. Либо не будет его, либо не будет нас, соображаешь?       Итак, Портофиро. Весь город как нож, который воткнули мне в ребро и сломали лезвие. После всех этих лет железяка всё ещё там, и я понятия не имею, как её оттуда вырезать. Не будет ведь слишком метафорично, если я скажу, что увезла из этого городка слишком много багажа, и большая его часть всё ещё висит у меня на шее. Если ты чувственная натура, то я сейчас пройдусь по твоей чистоте в грязных сапогах. Запомни, прошлое никогда тебя не оставит. Ты забудешь всё хорошее, что было в жизни, но только не самые позорные твои моменты. Они останутся до самого конца. И моё чувство персонализма подсказывает мне: если ты прямо сейчас и не прокручиваешь в голове весь стыд и срам своей жизни, то всё равно понимаешь, что дерьмо никуда не делось и не денется.       Я вот понимаю это очень хорошо. Во мне целая бочка самого смердящего дерьма на свете, а в моём кармане девятимиллиметровый «Рорренмахт» 12-B. Если совместить эти детали, позволить им проникнуть друг в друга, то на выходе мы получим неясного возраста существо женского пола, раскинувшееся на палубе этого корабля в луже собственных мозгов. Кто-то назвал бы её уродливой, а кто-то красивой. Но уже после нескольких слов, сказанных между делом, каждый будет уверен, что она привлекательна. Она найдёт дорогу к любому сердцу, взломает любую защиту, подберёт ключ к самому ржавому замку. Это её профессия и призвание. Ложь — смысл её жизни. Притворство — её натура. Коварство — её оружие. Легенда — её жизнь.       Что, уже не так приятно? Да меня тошнит от себя самой.       Не страшно. Я не пытаюсь никого любить и мне нормально то, что никто не любит меня. Есть только одна вещь в мире, с которой я нахожу взаимопонимание. Я зову её «Воля Партии». Ближе родной матери, ближе утробы, из которой я появилась на свет. Воля Партии приглядывает за мной, она подсказывает мне, она бережёт меня.       Воля Партии говорит мне: ХВАТИТ ДУМАТЬ.       Я сижу за столиком на ресторанной палубе. Пристроилась к какой-то малышке, которая без умолку трещит о своих «медицинских науках». Я замечаю, что начинаю упускать происходящее. Но девочка по-настоящему хороша. Мне нравится это стыдливая рыжесть рыжей девчонки, которую она не может спрятать в мире недоступных блондинок и жгучих брюнеток.       Довольно умную, но не осознающую своей сексуальности. Странная встреча. Как она произошла?       На палубе пахнет ржавчиной и дизельным топливом. Считывание не может объяснить, почему я обращаю внимание именно на неё, а я могу — с роскошной гривой волос, в форменной блузке практикантки с эмблемой EMTERR на рукаве, локти на поручне, лицо обращено к воде с тем восторгом, какой бывает у людей, ещё не разучившихся находить мир интересным.       — Обожаю солёный воздух, — говорит она, не поворачивая головы, будто мы уже давно разговариваем. — Знаете, соль стягивает кожу, сужает поры. А ещё замедляет свёртываемость крови, если рана открытая. Забавно, да? Море одновременно и лечит, и мешает заживлению.       Персонализм навостряет уши: разговорчивая. Не сознательно, её на самом деле переполняют эмоции. Ей на столик приносят кофе и шустрая девочка приглашает меня.       — Ирена, — она протягивает руку, узкую, с аккуратно подстриженными ногтями, ни одного лишнего движения. — Практикантка. EMTERR выдал мне стипендию — целых полгода в госпитале Портофиро, представляете? Изучаю периферийную нервную систему. Ну, то есть в основном на бумаге пока, но скоро буду работать с живыми людьми.       Моя работа всё чаще заключается в противоположном. Я делаю из живых людей мёртвых.       — Звучит как призвание, — говорю я вежливо. Я не знаю, о чём с ней поговорить, но формальная вежливость дешевле, чем внимание.       — О, это лучшее, что есть на свете! — Она сияет так искренне, что Архив на секунду теряется, не зная, куда это положить: не сарказм, не игра, чистый восторг. — Знаете, у человека около семи миллионов болевых рецепторов только в коже. Семь миллионов! И почти все недоизучены с точки зрения точной калибровки отклика. Представляете, сколько там ещё можно узнать?       Хладнокровие чуть напрягается — без причины, просто холодок, который приходит раньше объяснения.       Я лишь отмахиваюсь:       — Фигня это всё, в моём теле источников боли где-то в два раза больше. Чисто по ощущениям.       Это была шутка, но глаза моей собеседницы разгораются настоящим оживлением.       — И как вы переносите это?       — Наслаждаюсь с упоением.         Девочка хихикает. Но по-моему я не сказала ничего смешного. Я довольно редко говорю правду. На самом деле я уже не помню, когда последний раз говорила правду. И не уверена, что говорю её сейчас.       К счастью девочка настолько увлечена собой, что собеседник нужен ей только формально, как присутствующий. Она продолжает щебетать о своём.       — Люди боятся боли, поэтому и не изучают её как следует, — она пожимает плечами с обезоруживающей простотой ребёнка, объясняющего очевидное. — А я не боюсь. По-моему, это самая честная способность тела. Всё остальное можно скрыть, солгать, изобразить. А боль — нет. Боль всегда говорит правду. Чтобы помогать людям справляться с болью нужно очень хорошо её понимать. Существуют разные виды боли. Мне пока доступны только те, которые можно снять медицинскими препаратами. Я хотела бы стать врачом-анестезиологом!       Мне доступно намного больше способов чувствовать боль. Но такой ромашке незачем об этом знать.       Считывание тихо делает пометку — просто пометку, не тревогу — и убирает листок в сторону: студентка, увлечённая, немного странная, таких пруд пруди в любой профессии, где идеализм ещё не выветрился практикой.       — Удачи вам с исследованиями, — говорю я, уже отступая к трапу, потому что где-то там, у капитанского мостика, вот-вот начнётся разговор поважнее.       — Спасибо! — она машет мне рукой, снова поворачиваясь к морю. — Портофиро говорят, отличное место для практики. Тут всегда есть, над кем поучиться.       Я запоминаю её лицо ровно настолько, насколько запоминаешь случайного попутчика — то есть почти никак. Архив закрывает папку без пометки "важно".       Сигарета как-то сама собой оказывается в моих пальцах. Я показываю потенциальной жертве своей сексуальной перверсии, но она вскидывает руки. Как большинство медиков, очень заботится о своём здоровье и не курит. Просто знает, как легко здоровья лишиться. Я уже тоже знаю, но когда становишься рабыней своих слабостей — это навсегда.       Я отхожу к фальшборту и рассчитываю провести следующие полторы минуты в компании «Супремы 100», но как всегда ошибаюсь.       — Леди!       Капитан корабля. Не контакт, гражданский. Лет шестьдесят, всю жизнь провёл на море, подарил ему свою душу и ждёт взаимности. Судя по тому, что курит «Уроборос Чёрные» — не дождётся.              Просто будь милой со стариком, советует Персонализм — моё умение читать людей. И я делаю ему ручкой:       — Здравствуйте шкипер!       Каскад мило слегка неловко улыбается. Так, как подобает той, чьим именем я зовусь по документам.       — Портофиро… — капитан пыхает согнутой папиросой и ставит ладони на поручень. — Впервые здесь?       — Меня долго не было, но я родом отсюда.       — Насколько долго?       — Несколько лет.       — Годы, значит? В Портофиро пара лет это целая жизнь. Не удивляйтесь, если вдруг увидите, что всё здесь изменилось.       — Чем я привлекла ваше внимание?       — Вы выглядите иначе, отличаетесь от остальных пассажиров. Вас будто что-то беспокоит.       Старикан прав. То, что осталось во мне от человека, действительно беспокоится. Но что там осталось-то? Слитые в помойку потроха души? Осколки совести, будто разрубленные белеющие кости… Каскад знает, как заставить их замолчать. Моя Хладнокровие со мной, обнажённая женщина из железобетона. Её не волнует то, что она голая, не беспокоит, что о ней подумают, её не смутит даже то, что птицы гадят ей на плечи и бетонную голову. Хладно-сука-кровная.       Хладнокровие лишь хладно-кровно посмеивается: ты в самом деле хоть на миг задумалась о том, что у старой развалины есть что-то на тебя? Старикан просто заскучал.       Развлеки его — добавляет Персонализм.       И я натягиваю прежнюю робкую улыбку несуществующей женщины из моего паспорта.       — Пожалуй, вы правы. Что можете посоветовать?       И… Пошла игра!       — Во-первых, найдите хорошую гостиницу. Вам не стоит останавливаться в местах вроде Юго-востока — там одни чурки. Но меня больше интересует другое. Откуда вы прибыли, леди?       Может, поиграть с ним?       — Из порта, откуда вы вышли, не так ли? — Я улыбаюсь с таким глупым очарованием, что готова сама залезть себе под юбку.       — Я имею в виду, откуда вы прибыли ко мне на борт.

      ПАРТИЯ ПОСЛАЛА ТЕБЯ

      Воля Партии несгибаема, будто кованная сталь.       — Вы задаёте такие вопросы всем пассажирам?       — На самом деле только вам, леди.       Шкипер со значением пожевал окурок сигареты. А я жду. Недостаточно данных для продолжения. Но он не откажет в услуге и продолжит.       — Видите ли, в свободном городе Портофиро действует торговый запрет на ввоз товаров из Ла-Луза. А мне что-то подсказывает, что вы походите на лузианку.       Это не так, говорит Хладнокровие. Во-первых ты формально не из Луза. Во-вторых избавилась от акцента и в свою очередь можешь очень подлинно имитировать любой иностранный акцент. Ты не дура, чтобы заявиться в Портофиро с лузианскими документами. Ты нигде не прокололась. Старик просто решил, что он крутой. Узнай, что ему нужно.       — Ла-Луз, пусть будет так, — я невозмутимо киваю. — На что мне рассчитывать?       Капитан торжествует. Он не показывает этого внешне, но это ощущается на метафизическом уровне. Я зову это «Чертежи». Оно обычно не разговаривает со мной, оно показывает. Показывает схемы и планы. Всё то, что на изнанке, эти уродливые узелки, обрывки ниток, в то время как на другой стороне безупречная вышивка.       План этого типа настолько прост, что ради него не стоило доставать и карандаша.       — Вижу деловой подход. Как насчёт рассчитывать на меня. Если я получу… Вы понимаете…       Он потёр пальцы перед лицом.       — О, разумеется.

КАКОЙ ЖАЛКИЙ. НИЧТОЖНЫЙ. КАПИТАЛИСТИЧЕСКИЙ. КРОВОПИЙЦА.

      Всё, что угодно ради Воли Партии. Особенно если мне это ничего не стоит. Мой старый друг Закулисье уже тихонько стучится в окно.       Он никто и ничто, а ты агент, ты призрак, купающийся в тенях. Мы с моей подругой Партией, и она решила напомнить тебе о таком специальном рабочем приёме…       — Специальный приём? — я говорю это не вслух, просто иногда мои чувства становятся настолько персонифицированными, будто все они как мои коллеги и напарники, и стоят со мной рядом.       — Ну же, вспоминай. Ты коммунистка, Каскад.       Архив — моя старая подруга — выходит из тени.       — Я коммунистка.       — Ты не просто коммунистка, Каскад. Твоя жизнь — это Партия.       — Да. Воля Партии.       — А у Воли Партии есть множество приёмов против капиталистов.       — Но ведь тебе не подойдёт фальшивых перьев взмах, и лживых лбов глумливые поклоны?       Поэтика. Как некстати. Она любит спорить с Партией. Если Партия это железобетонное изваяние, то Поэтика словно лебедь на прозрачной глади озера. Словно дева в лезбийской оргии, слишком невинна, но слишком длинный язык. Если Партия для меня это мать и больше, то Поэтика — моя любимая младшая сестрёнка, которая немножко тупая и ничего не умеет, зато разговоры с ней удивляют вообще всегда. Я не понимаю, откуда она берётся, но она, кажется, считает, что в этом и смысл. И здесь мне приходится с ней согласиться:       — Да, мне нужно что-то мощное.       — Твоя чёрствая мать будет рада вооружить тебя ma pucelle!       Мама-Партия. Поэтика никогда не находила с ней общего языка. Но она не настолько дурная, чтобы обманываться. Что я знаю о Поэтике — она дурочка, но никогда не обманывается. Но сейчас мне действительно нужно наставление, и голосом Партии оно гремит в моей голове словно гимн на параде в Новессе.  

ВСПОМНИ. ЧЕМУ ТЕБЯ УЧИЛИ.

      — Я помню, Партия. Да, кажется, я вспоминаю.       — ТО, ЧТО УБИВАЕТ КАПИТАЛИСТОВ. ИСПОЛЬЗУЙ НА ДЕСЯТЬ ПРОЦЕНТОВ. СЛАБЫЙ, ЛИБЕРАЛЬНЫЙ УМ НЕ ВЫДЕРЖИТ ПОЛНОЦЕННОГО УДАРА.         — Да, мама.       — ТЫ ПОМНИШЬ, ЧТО ЭТО ЗА ПРИЁМ?       — Да, матушка. Он называется Антиматериальный материализм.       — АНТИМАТЕРИАЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛИЗМ. СТРЕЛЯЙ, ДИТЯ. Я ПОДДЕРЖУ ТВОЮ РУКУ ЕСЛИ ОНА ДРОГНЕТ.       Не дрогнет. Женщина, которой я прикидываюсь, приняла озадаченный и обеспокоенный вид. А затем, словно снизошло просветление, она рассмеялась.       — Деньги? — сказала она.       — Деньги, — сказала снова, глядя в лицо вымогателю.       — Вы всё ещё верите в деньги? Эти бумажные заклинания, эти цифровые руны, которыми жрецы банков зачаровали человечество?       Капитан немного отпрянул. Ответ сбил его с толку.

И ЭТО ЕЩЁ ТОЛЬКО ВЗВОДИТСЯ КУРОК. БЕЙ, НЕ БОЙСЯ.

      — Истина в том, что деньги это коллективная галлюцинация. Как они могут измерить ценность? Скажите мне, сколько стоит закат? Сколько стоит смех ребёнка? Сколько стоит один честный взгляд или ощущение ветра на берегу моря? Не можете? Конечно не можете. Ведь деньги способны измерить лишь глубину собственного бессмыслия.       Старик стоял неподвижно и пытался смотреть расфокусированным взглядом в лицо мне. А у моего плеча стояла наставница. Моя мать роднее родной. Моя Партия.

ДОБЕЙ КАПИТАЛИСТА.

      И я добила так, как свинью с разбитым черепом добивают кувалдой.       — Магический культ денег существует лишь для того, чтобы лишить вас всего того, что у вас осталось — вашего времени. Вы торгуете вашей жизнью, единственным ресурсом во вселенной, который вы не восстановите никакими инвестициями. Вы уже не управляете собой, экономика управляет вами. Вы поверили в ничто, в галлюцинацию, и она стала вашим погонщиком, надсмотрщиком и тюремщиком. Вы не станете счастливее от того, что в вашем кармане прибавиться солов, кредитов EMTERR или народных марок. С каждой купюрой вы лишь запираете себя глубже в ублиетт собственных страданий.       — Но что тогда делать?! — шкипера потряхивало от метафизической атаки, его разум полностью очистился, он впервые говорил искренне.

ПРЕВРАТИ КАПИТАЛИСТА В КОММУНИСТА.

      Сделаю, товарищ Партия.       — Жить, шкипер. Только жить. Все ваши накопления не имеют значения, как и ваши прежние прегрешения против капиталистического строя. За такое не судят.       — Но что дальше?       — То же, что и прежде, но соус другой, понимаете? Вы старый морской волк и знаете, как добраться до портов Суперблока. Просто помните. Вам продают дереализацию под видом счастья. Суперблок освободит вас от сковывающей сознание иллюзии.       — Кажется, я вас понимаю.       — Но пока вы всё ещё капитан этого корабля. Причал там, шкипер.       — О… Конечно! — старик тряхнул головой, сбрасывая пелену морока. — Добро пожаловать в Портофиро, леди! Кажется, именно это я хотел вам сказать.       Приём сработан на А+. Не так уж много в Опере агентов, в совершенстве овладевших психомнемоническим эзотеризмом. В кабинетах не прицепятся, я всё сделала так, что даже Воля Партии не нашла замечаний. Я думаю, мы с ней на одной волне.       А теперь Портофиро. Место, где гремели выстрели и нажимали на самые больные мозоли моего сердца.       У меня есть пара контактов здесь. И всё как обычно: это не будет просто. И за это не будет никаких почестей. Лишь скупое, молчаливое одобрение Партии. И три священных слова: Опера не устаёт.