После школы

ГЛАВА 2. Кофе и ненависть Ночь прошла в тяжелом полузабытьи. Юнги ворочался на кровати, сбивая простыню, и никак не мог выкинуть из головы лицо с записи. Белые волосы, пирсинг в губе, усмешка. Чон Чонгук. Тот, кто посмел унизить его мать. Тот, кто не запомнил его лица, хотя они бегали по одной площадке четыре раза в неделю. «Ничего он мне не сделает», — бормотал он себе в подушку, когда за окном уже светлело. «Просто богатый выскочка. Пустые слова». Юнги почти поверил в это, когда утром шёл в школу. Ветер трепал тёмные волосы, сумка тяжело оттягивала плечо, воздух пах бензином и холодной листвой. Юнги шёл быстро, опустив голову, и думал о расписании, о тесте по математике, о том, что надо забежать в магазин вечером и помочь маме разобрать коробки. Он почти забыл о вчерашнем дне. Но Чонгук не забыл. В школьном коридоре, где всегда тесно и шумно, Мин Юнги вдруг почувствовал опасность за секунду до толчка. Какой-то внутренний звериный сигнал — сжаться, отпрянуть, но не успел. Плечо — чужое, твёрдое, как бревно — врезалось в него с левой стороны. Юнги потерял равновесие, вскрикнул — скорее от неожиданности, чем от боли — и отлетел к шкафчикам. Лопатка ударилась о металлическую дверцу, голова мотнулась, затылок чиркнул по холодной поверхности. Он удержался на ногах, но для этого пришлось вцепиться пальцами в край чужого рюкзака, висящего на плече другого ученика. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Чонгук даже не обернулся. Он шёл мимо со своей свитой — Намджун, Джин, Чимин — и что-то говорил им, улыбаясь краем губ. Пирсинг на губе блеснул в тусклом свете ламп. Джин, кажется, хохотнул, глядя на контуженного, но никто не остановился. Юнги стоял, прижимая руку к груди, и чувствовал, как горит ушибленное место. Горло сдавило от унижения. Он открыл рот, чтобы крикнуть вслед что-то злое, но Тэхён.. Откуда он только взялся? Уже был рядом. — Ты чего? — Тэхён схватил его за локоть, заглянул в лицо. — Сильно? — Нормально, — выдавил Юнги, выпрямляясь в спине. — Они уроды, — друг понизил голос, хотя рядом никого не было. — Но не связывайся. Слышишь? Осталось учиться всего ничего. Ты не представляешь, как быстро пролетит время. Выпускные экзамены, и ты их больше никогда не увидишь. Стипендия важнее. Duke важнее. Ты меня понял? Юнги кивнул. Стипендия. Duke. Будущее. Он повторял эти слова, как заклинание, пока шёл на урок. Не помогало. Но сесть за парту оказалось легче, чем успокоить мысли. Учительница что-то писала на доске, цифры и буквы сливались в одно расплывчатое пятно. Юнги смотрел в окно, на серое техасское небо, на голые ветки деревьев, и чувствовал, как внутри зреет тяжёлое, горячее. Он сжимал ручку так, что она хрустела. Он не слышал ни слова из того, что говорили вокруг. Злость застряла где-то в груди, между рёбрами, и не выходила. На тренировке всё повторилось, только в другом формате. Капитан делал вид, что Юнги не существует. Вообще. Он бегал по площадке, отдавал пасы Намджуну, поднимал руку в защите, но взгляд его скользил сквозь Юнги, как сквозь стекло.Чонгук не смотрел в его сторону, не подавал ему мяч, не окликал. Для него мелкая пешка была пустым местом. Юнги бегал, отрабатывал защиты, делал передачи, но чувствовал себя невидимкой. И это было хуже, чем толчок у шкафчика. Потому что если тебя не замечают, ты не можешь ответить. Не можешь защититься. Ты просто исчезаешь, растворяешься в воздухе словно пыль. После тренировки воздух в спортзале был тяжёлым и липким — пахло потом, нагретым пластиком и старыми матами. Кто-то из парней уже скрылся в раздевалке, кто-то возился со шнурками на скамейке, перебрасываясь короткими фразами. Юнги направился к выходу, почти сливаясь с потоком, надеясь, что сегодня его минуют. Всего один шаг до двери. Один. И в этот момент — оклик. Голос ударил в спину: негромкий, спокойный, без тени спешки — именно от этого спокойствия стало тошно. Юнги замер. Ноги приросли к полу, спина окаменела, а затылок сжался в ожидании, но никакого удара не последовало. Только звук шагов — тяжёлых, уверенных — приближался сзади. Кожа под футболкой покрылась мурашками, хотя в спортзале было душно. Он знал, кто это. Знал, что сейчас начнётся. И всё равно не мог заставить себя повернуться. — Эй, Очкарик. Голос спокойный, почти ленивый. Юнги медленно повернулся. Чонгук стоял у скамейки, скрестив руки на груди. Белые волосы влажными прядями прилипли ко лбу, на виске поблёскивала капля пота. Татуировки на пальцах казались почти чёрными в тусклом свете спортзала. Пирсинг в губе дёрнулся, — он улыбнулся. — Ты меня очень расстроил, — сказал капитан с дурацкой фальшивой печалью. — Я ждал, что ты подойдёшь, извинишься. Но ты молчишь. Пришлось напомнить о себе. Юнги молчал. — Но я добрый, — Чонгук наклонил голову к плечу. — Я прощу тебя. С завтрашнего утра приносишь мне кофе. Из Starbucks. Айс американо. Каждое утро. У моего шкафчика. В семь тридцать. Не опаздывай. Юнги смотрел на него и не верил ни одному слову. Это был тест. Проверка на прочность. Чонгук просто хотел посмотреть, как далеко он может зайти. — Я подумаю, — вдруг ответил Юнги. Чонгук усмехнулся, коснулся пальцем кольца в губе, перекидываясь взглядом с Чимином. — Думай. Только быстрее. Я не терпеливый. Он ушёл. И Юнги остался один.

***

Он не купил кофе. Ни на следующее утро, ни через одно. Каждое утро, проходя мимо знакомой кофейни, он сжимал челюсть и шёл дальше, не сбавляя шага, потому что знал — если остановится, если достанет из кармана смятые доллары, то проиграет. Он решил, что Чон Чонгук блефует. Просто богатый папин сынок, привыкший, что все вокруг дрожат от одного его взгляда, но Юнги не дрожал. Он стоял напротив в коридоре, смотрел прямо в эти наглые глаза и ничего не боялся. И ровно с таким же упрямством он теперь шёл в школу, садился за парту, ходил на тренировки, и делал вид, что ему нет никакого дела до белобрысого капитана, который так и не удосужился запомнить его имя. Чонгук не торопил. Он вообще вёл себя так, будто ничего не произошло. Не подходил, не требовал, не напоминал о себе — только смотрел издалека. Из конца коридора, из-за спин друзей, с противоположного края площадки. Этот взгляд — тяжёлый, спокойный, насмешливый — врезался в спину между лопатками, когда Юнги просто шёл на урок. Усмехался — краем губ, тем самым пирсингом, который блестел при любом освещении, будто дразнил. Ждал. Спокойно. По-звериному терпеливо. Как будто знал что-то, чего Мин Юнги ещё не понимал. А потом Юнги вызвали к тренеру. — Присаживайся, — сказал тренер, и это было плохим знаком. Он никогда не предлагал сесть. Юнги сел. Сжал под столом кулаки, ожидая, что ему скажет мужчина. — В раздевалке пропали деньги из куртки Джина, — тренер смотрел на него спокойно, без злости. — Небольшая сумма, но сам факт. Несколько человек видели тебя рядом с его вещами. Юнги почувствовал, как внутренности скрутило в тугой узел. Тяжелый, горячий, почти болезненный, будто кто-то резко стянул все мышцы живота в одну точку и не отпускал. Дышать стало трудно, в горле застрял ком, а ладони, секунду назад сухие и холодные, мгновенно покрылись липкой испариной. Он не мог пошевелиться — не потому, что боялся, а потому, что тело отказалось слушаться. Слова тренера всё ещё звучали в ушах, но смысл их ускользал, разбиваясь о глухую стену внутри. Юнги сжал край стула так, что костяшки побелели, и понял: Чонгук не блефовал. И теперь уже не остановится. — Я ничего не брал. — Я тебе верю, — тренер вздохнул. — Но у меня нет доказательств твоей невиновности. И если такое повторится,, — он вздохнул. — Ты вылетишь из команды. А без команды нет стипендии. Ты понимаешь? — Да. Юнги вышел от тренера, шатаясь, как после удара в солнечное сплетение. В коридоре, прислонившись к стене, стоял любимец всех старшеклассниц и не только. Белые ёбаные волосы, чёрная ебучая толстовка, руки, сука, в карманах. Он улыбался так, будто выиграл миллион долларов просто бросив кости. Край губы приподнялся — едва заметно, но достаточно, чтобы Юнги понял всё без слов. Он ничего не сказал. Капитан стоял и ждал. Видимо хотел посмотреть на триумф своей победы над неудобным персонажем, который посмел на него голос поднять. Просто посмотрел — и ушёл.

***

Юнги нашёл его в пустом спортзале вечером. Свет горел только над дальним кольцом, и фигура Чонгука в полумраке казалась выше, чем было на сам деле. Выкрашенные в белый волосы горели отдельно, будто сами по себе. Мин шёл к нему через весь зал, и с каждым шагом внутри поднималась волна — горячая, тяжёлая, невыносимая. Он хотел кричать. Хотел вцепиться в это наглое лицо, расцарапать его, разбить эти насмешливые глаза. Пальцы сами сжались в кулаки, в груди не хватало воздуха. Но когда он открыл рот, когда подошёл вплотную и посмотрел на блестящий пирсинг в губе, на эту ленивую усмешку, из горла вырвалось только одно, тихое, почти беззвучное: — Это ты. Это было утверждение, но Чонгук не стал отрицать. Он не врет. — Я же говорил, Очкарик. — Он сделал шаг вперёд, и Юнги отступил — не потому, что испугался, а потому что запах дорогого парфюма и пота ударил в нос, смешиваясь с тошнотой. — Мой отец знает тренера. Знает директора. Ты же хочешь в Duke? Отлично. Он и людей в приёмной комиссии Duke тоже знает. Следующий раз я сделаю так, что тебя выгонят. Насовсем. Никакой стипендии. Никакого Duke. Даже в местный колледж не возьмут. Юнги сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кипело — тяжёлая, удушающая волна, которую невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Хотелось разбить это лицо. Красивое, наглое, с лёгкой складкой у переносицы, со спокойными глазами, которые смотрели на мир сверху вниз и никого не боялись. Губы, искривлённые в привычной полуусмешке, будто всё вокруг — несерьёзно, включая самого Юнги, стоящего напротив со сжатыми кулаками и бешенством, застрявшим в горле. — Будешь выполнять мои требования — останешься в команде, — Чонгук говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Нет — вылетишь. Выбирай. Юнги выбирал долго. Секунду. Целую вечность. — Хорошо. — Умничка, — Чонгук похлопал его по щеке. Не больно, почти ласково — так хозяин может потрепать послушного щенка за ухом. Ладонь скользнула по скуле, задержалась на секунду, и он вдруг отметил про себя: кожа у этого бледного корейца слишком мягкая для обычного ботана. Гладкая, прохладная, без единого прыща — словно он не просто сидел за учебниками дни напролёт, а ещё и следил за собой. Интересно. Чонгук убрал руку, сунул в карман куртки и усмехнулся своим мыслям. На следующее утро Юнги стоял в очереди в Starbucks. Маленькая кофейня на углу, где пахло жареными зёрнами и молоком, всегда была полна. Он ждал своего заказа, сжимая в кармане пять долларов, и чувствовал, как каждая секунда отдаётся в висках. Айс американо. Без сахара. Лёд. Чонгук ждал у шкафчика. Рядом, как всегда, Намджун, Джин, Чимин — стенка смеха и презрения, собранная из дорогих толстовок и одинаково наглых улыбок. Сегодня они выглядели иначе: глаза припухшие, лица бледные, движения вялые — ночь прошла не зря. От компании тянуло перегаром и виски, который они, скорее всего, пили прямо из горла в чьём-то пустом особняке, пока родители не видели. Намджун щурился от каждого звука, Джин жевал жвачку с остервенением, пытаясь перебить запах, а Чимин просто сидел на корточках, уткнувшись лбом в колени. Чонгук единственный держался прямо, хотя под глазами тоже залегли синие тени — он просто умел держать лицо лучше остальных. Или ему было плевать. Скорее второе. Юнги протянул стакан. Чонгук взял его двумя пальцами — осторожно, будто это была не чашка кофе, а что-то грязное. Посмотрел на прозрачную жидкость, покачал головой. — Лёд уже растаял, — сказал он. — Ты слишком медленно шёл. Завтра быстрее. Шевелись, Очкарик. Он сделал два глотка. Скривился. И бросил стакан в мусорное ведро, стоящее в двух шагах. — Завтра, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Не опаздывай. Юнги промолчал. Смотрел на стакан в мусорке. На белую пенку, которая стекала по пластику. На Чонгука, который уже развернулся к друзьям и что-то говорил им, усмехаясь.

***

В тот же вечер, когда Юнги сидел в магазине за прилавком и пытался делать уроки, дверь открылась. Колокольчик над входом резко звякнул, натянуто — так он звенит только тогда, когда дверь распахивают слишком сильно, с ленцой, не придерживая. Юнги поднял голову и сразу пожалел. Вошли четверо. Чонгук — в чёрной куртке нараспашку, под ней серая футболка, прилипшая к груди. Слишком хорошо он работает, чтобы прятать выточенное тело. Белые волосы аккуратно прядями стекали по лбу и вискам, ещё не высохли после душа — значит, из спортзала поехали сразу сюда, не переодеваясь. Кожа после горячей воды раскраснелась, на лице осталась какая-то расслабленность, будто он только что вышел из сауны. Друзья за ним — Намджун и Джин, Чимин где-то сзади, замыкающий — все в чёрном, все такие же наглые, но сейчас чуть притомлённые. От них всё ещё пахло дорогим гелем для душа. Чонгук прошёлся взглядом по залу, будто искал, к чему бы придраться, и остановился на Юнги. Усмехнулся — той самой медленной, ленивой усмешкой, от которой у Юнги каждый раз сводило скулы. И пошёл вдоль стеллажей, ведя пальцами по жестяным банкам, как по клавишам, — не сбрасывая, только касаясь, но от этого касания по спине Юнги пробегал холодный ток. — О, смотрите, кто здесь, — сказал Джин, толкая локтём Чимина в бок. Чонгук прошёл мимо полок, оглядывая их с таким видом, будто искал, к чему бы придраться. Остановился у стойки с мелкими сладостями — жвачки, леденцы, шоколадки по несколько центов. Взял банку, открыл и высыпал содержимое на прилавок. Красные, жёлтые, зелёные конфеты рассыпались по пластику, скатились на пол, покатились под стеллажи. — Ой, случайно, — Чонгук посмотрел на Юнги. Его ёбаный пирсинг в губе блеснул. — Не сердись. Друзья за его спиной заржали, как гиены перед обедом. Мать выглянула из подсобки, увидела рассыпанные сладости и уже открыла рот, чтобы спросить, что случилось, но капитан опередил. — Не забывай завтра кофе, — сказал он, глядя на Юнги. — Я буду ждать. Развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Чёрная куртка мелькнула в проёме, и друзья потянулись за ним как тени. Колокольчик звякнул. Один раз — резко, коротко, будто отрубил. И всё стихло. Только холодный воздух с улицы ещё тянулся в приоткрытую дверь, шевеля бумажки на прилавке. Юнги смотрел на пустой дверной проём и слышал, как затихают шаги на крыльце. Потом хлопнула дверь машины, завелся двигатель. И ночная тишина снова накрыла магазин — тяжёлая, ватная, полная того, что не было сказано. Мать посмотрела на Юнги с любопытством и недовольством. — Что это было? — Ничего, — сказал Юнги, захлопывая учебник с силой. — Просто дураки. Он слез с табурета, взял веник и совок. Собрал конфеты. Красные, жёлтые, зелёные. Сколько центов он сегодня потерял? Сколько унижений он проглотил за этот день? Он не считал.

***

А дальше потянулись дни. Серые, однообразные, как зимнее небо над Далласом. Каждое утро начиналось одинаково: кофейня, очередь, заказ, пластиковый стакан с каплями конденсата на боках. Потом школа, коридор, шкафчик Чонгука. Каждое утро одно и то же. Чонгук уже ждал — прислонившись плечом к металлической дверце, с неизменной ухмылкой на губах. Рядом его свита — иногда полным составом, иногда по двое, но всегда кто-то был, чтобы посмотреть и посмеяться. Никто никогда не говорил спасибо. Вообще. Чонгук брал стакан молча, даже не взглянув на Юнги поверх белого пластика. Просто рука — с татуировками на пальцах — принимала утреннюю дань. Потом два глотка, всегда два, никогда больше. Потом стакан летел в мусорное ведро у стены, даже если был ещё полным. Иногда Чонгук цедил что-то сквозь зубы, не глядя в сторону Юнги: — Сегодня горький. Или: — Сироп не тот. Или, с особым удовольствием, когда лёд успевал подтаять по дороге из кофейни: — Лёд опять растаял. Шевели булками, Очкарик. Юнги молчал. Стоял, смотрел в сторону и ждал, когда этот ритуал закончится. На тренировках Чонгук по-прежнему его не замечал — как будто утреннего мальчика на побегушках не существовало на площадке. И Мин был благодарен за это забвение. Потому что если бы Чонгук вдруг вспомнил про кофе во время игры, если бы начал унижать его и там — он бы не выдержал. Он уже едва выдерживал. Иногда капитан команды не говорил ничего. Просто брал, пил, бросал. И отворачивался. Юнги терпел. Ради стипендии. Ради Duke. Ради матери, которая не знала, чем он платит за их будущее. Но внутри с каждым днём закипало что-то тёмное, тяжёлое. Он сжимал челюсть так, что болели зубы. Он смотрел в пол, чтобы никто не видел его глаз. Он научился не вздрагивать, когда друзья Чонгука толкали его в коридоре. Научился не отвечать, когда кто-то кричал вслед «Очкарик!». Научился глотать унижение, как тот чёртов кофе, который Чонгук выплёвывал в мусорку. Но по ночам он не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок и думал. Как он до этого докатился? Он всегда был гордым. Никогда ни перед кем не гнул спину. Даже в Корее, когда учителя давили, а одноклассники насмехались, он не ломался. А теперь? Таскает кофе богатому выскочке, который даже не считает нужным допить его до конца. Все ржут. Все знают, что он — мальчик на побегушках. Быть невидимкой было лучше. Лучше, чем этим клоуном для богатой шайки. Внутри всё кипело. Злость копилась день за днём. И Юнги чувствовал — скоро это не выдержит. Скоро что-то случится. Он не знал, что именно. Знал только — больше так не может.