После школы

ГЛАВА 3. Наказание Утро началось с очереди в Starbucks. Юнги стоял, сжимая в кармане купюры, и смотрел на бариста, который привычными движениями наполнял пластиковый стакан льдом, потом кофе, потом сиропом — как он думал, сиропом. Юнги уже открыл рот, чтобы сказать «без сиропа сегодня», но передумал. Какая разница? Всё равно этот ублюдок выплюнет кофе в мусорку, даже не поблагодарив. Он взял стакан, вышел на холодную улицу и побрёл в школу. В голове крутилось одно и то же: «Ещё немного. Потерпи. Стипендия важнее». Капитан баскетбольной каманды, он же самый красивый старшеклассник всего штата, ждал у шкафчика. Рядом, как всегда, Намджун, Джин, Чимин — трое прилипал в спортивных бомберах с гербом школы, с лицами, которые выглядели так, будто их вылепили из одной формы. Сегодня они выглядели иначе: глаза припухшие, лица бледные, движения вялые — ночь прошла не зря. От компании тянуло перегаром и тем же дорогим виски из папиного бара. Да, Чон Чонгук? Намджун то и дело тёр переносицу, будто пытался снять давящую боль; Джин громко вздыхал, запрокинув голову к потолку; Чимин стоял с закрытыми глазами, прислонившись к шкафчику, и, казалось, спал стоя. Чонгук не показывал слабости, хотя лицо его было бледнее обычного. Юнги встал напротив мудака и протянул стакан. Чонгук взял, даже не глядя на него. Отхлебнул. Скривился — резко, всем лицом, как от зубной боли. Провёл языком по нёбу, будто пытаясь смыть прилипшую сладость. — Я хотел сегодня без сиропа, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. — Ты что, не умеешь читать мои мысли? Никто не засмеялся. Друзья слишком устали, чтобы поддерживать. Чонгук потёр висок свободной рукой, поморщился — похмелье давило на затылок. — Блять, и так бошка болит, — добавил он уже тише, ни к кому конкретно не обращаясь. Он сделал ещё один глоток, медленный, болезненный, и уже собирался бросить стакан в мусорное ведро у стены, как всегда. Но Юнги смотрел на него. Смотрел на эти белые волосы, растрёпанные после бессонной ночи. На припухшие веки. На надменную складку у переносицы, которая не исчезала даже когда Чонгуку было хреново. На пальцы с быбитыми татуировками, обхватившие пластик. И вдруг внутри что-то щёлкнуло. Не громко, не больно — просто окончательно. Как будто последняя ниточка, которая держала его терпение, лопнула и повисла. Рука дернулась сама. Юнги выхватил стакан из чужих пальцев и одним резким движением вылил кофе на грудь Чонгуку. Стаканчик размера «М» опустел за считанные секунды — Юнги выжал из него всё до последней капли, будто хотел, чтобы ни одной не осталось на донышке. Коричневая жидкость залила серую футболку, расползаясь по ткани тёмным мокрым пятном, потекла по животу, собираясь на поясе джинсов. Чонгук замер. Не дёрнулся, не отшатнулся — просто превратился в статую, переваривая происходящее. Друзья за его спиной — тоже. Джин перестал жевать, Намджун опустил руку от переносицы, Чимин открыл глаза и уставился на мокрую футболку друга. В коридоре повисла такая тишина, какой Юнги не слышал никогда. Даже лампы перестали гудеть. Сквозь эту ватную, давящую тишину пробивался единственный звук — мерное, ритмичное «кап-кап-кап», с которым кофе падал с подола футболки на пол, оставляя тёмные, расползающиеся точки. — Ой, — последовало с явной издёвкой, разрушая тишину. — Случайно пролил. Чонгук опустил глаза на свою мокрую одежду. Потом медленно поднял их на Юнги. В его взгляде не было ярости — было что-то другое. Удивление пополам с любопытством. Он не привык, чтобы кто-то смел делать с ним такое. И уж точно не ожидал этого от тихого Очкарика, который неделю таскал ему кофе, опустив голову. — Ты охренел? — выдавил из себя рык Чонгук. Вместо ответа Юнги посмотрел ему прямо в глаза. Без страха. Без сожаления. Готовый к чему угодно. Капитан двинулся первым — резко, как пружина. Удар пришёлся в скулу, голова Юнги мотнулась в сторону, но он устоял, не упал, не отступил. И ударил в ответ — куда пришлось, в плечо, в грудь, в лицо. Пальцы нащупали чужую щёку, ногти царапнули кожу, оставляя за собой красные полосы. Кровь выступила не сразу — тонкими ниточками, которые потекли по скуле Чонгука к подбородку. Чон не ожидал такой отдачи. Этот парень не просто защищался — Мин нападал. Зло, неуклюже, без техники, но с таким напором, что он на секунду растерялся. Чонгук успел врезать ещё раз, в живот, слышал, как Юнги выдохнул с хрипом, но тот не согнулся, не отступил — снова полез вперёд, снова царапал, снова бил, куда доставали кулаки. Парень чувствовал, как горит лицо, как прилипает к щеке мокрая футболка, и впервые за долгое время ему стало интересно. Их растащили только когда подбежали учителя — двое, потом третий. Кто-то схватил Юнги за плечи, оттащил назад. Кто-то перехватил руку Чонгука, заведённую для нового удара. — В кабинет директора! Оба! Быстро! Чонгук вытер тыльной стороной ладони разбитую губу, посмотрел на кровь на пальцах. Потом перевёл взгляд на Юнги. Тот стоял, тяжело дыша, с расстёгнутой рубашкой и красным пятном на скуле. Но глаза у него были такие бешеные, что Чонгук усмехнулся — сквозь боль, сквозь кровь, сквозь мокрую одежду. — А ты живой, оказывается, Очкарик, — сказал он сквозь прорывающийся смех, что прозвучало поистине жутко.

***

Директор сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на них поверх очков — тяжело, устало, с таким выражением, будто эти двое перед ним лично отняли у него последний выходной. Руки его были сложены перед собой, пальцы переплетены в замок, и вся поза говорила: «Я уже всё решил, и вам это не понравится». Он переводил взгляд с одного на другого, задерживаясь на расцарапанном лице Чонгука, на синяке под глазом Юнги, на мокрой футболке, на грязной рубашке, и с каждой секундой его молчание становилось всё красноречивее. Казалось, он прикидывает в уме, сколько испорченной мебели и сорванных уроков стоят эти двое, и приходит к неутешительному выводу. Потом открыл рот, и сцена в коридоре у шкафчиков, с её криками и брызгами кофе, показалась Юнги почти приятным воспоминанием. — Мистер Мин Юнги, — начал он ледяным тоном. — Вы ведёте себя неподобающе. Я ожидал от вас большего. Драка в школе — это серьёзное нарушение. Юнги молчал. А что сказать, если это правда? Он отвел взгляд на противоположную стену, и только сейчас почувствовал как болит скула. Директор перевёл взгляд на Чонгука. Тот стоял с расцарапанным лицом, под глазом наливался синяк, губа была разбита, но он держался как ни в чём не бывало — руки в карманах, плечи расправлены. — Мистер Чон, — голос директора стал мягче, но тревожнее. — Ваш отец будет очень недоволен. Чонгук дёрнул скулой. Слово «отец» ударило больнее, чем кулак Юнги. Директор знал — знал, что единственный родитель Чонгука холоден к сыну, что звонков из школы не выносит, что его бизнес важнее любого разговора о поведении. Чонгуку не нужно было напоминать. Он ненавидел, когда в школе начинали говорить про отца. Ненавидел, когда ставили его имя в пример. Ненавидел, когда угрожали позвонить. — Не надо ему звонить, — сказал он негромко. — Он работает. Директор поднял бровь. — Не надо? — Я сам разберусь. Это было не смирение. Это была усталость. Чонгук не просил — он просто знал, что если отец узнает о драке, наказание будет не неделей исправительных работ, а месяцем молчания и презрения. Что больнее любого удара. Директор вздохнул. Посмотрел на одного, на другого. — Неделя исправительных работ. Начиная с сегодняшнего дня. Они вышли в коридор. Там их уже ждала социальный педагог — высокая, сухая женщина лет пятидесяти, с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось, даже в детстве. Тёмные волосы стянуты в жёсткий пучок на затылке, ни одной выбившейся пряди — будто она причесалась линейкой. В руках она держала связку наручников, с виду лёгких, пластиковых, но от их вида у Юнги засосало под ложечкой. Женщина окинула их взглядом без злости, без жалости, просто констатируя факт: ещё два дебила, которые не умеют вести себя в школе. Пальцы её быстро и привычно защёлкали замками, и Юнги вдруг подумал, что она делает это каждый день, что для неё наручники такой же рабочий инструмент, как для учителя указка. — Ты, — кивнула Юнги, — левую. Ты, — Чонгуку, — правую. Металл щёлкнул сухо и окончательно, будто захлопнулась дверца камеры. Наручники сомкнулись на запястьях — пластик уже успел нагреться от пальцев соцпедагога, но Юнги всё равно почувствовал холод, разлившийся по венам от этого прикосновения. Чужие. Ненавистные. Они прижимались к коже с какой-то издевательской нежностью, не больно, но так, что забыть о них было невозможно. Юнги рванул руку вперёд, резко, почти выворачивая плечо. Наручники только тихо звякнули, даже не скользнув по запястью. Бесполезно. Чонгук, не сговариваясь, дёрнул следом — сильнее, злее, будто надеялся, что его ярость сможет разорвать цепочку. Бесполезно. Они были пристёгнуты друг к другу, и никакая сила не могла этого изменить. По крайней мере, до конца учебного дня. — Продержитесь до конца учебного дня, — сказал педагог. — На уроках, в столовой, на тренировке — везде вместе. Не расстёгивать. Не отходить далеко. Вопросы? Вопросы были. Но ни один из них не задал. Они пошли по коридору. Злые, растерянные, пристёгнутые друг к другу, как две дворняги, которых свела одна цепь. Наручники позвякивали при каждом шаге — тихо, мерзко, напоминая о себе с каждым движением. Юнги сжимал зубы так, что сводило челюсть, а внутри всё кипело от злости и унижения. Он не смотрел на Чонгука. Не мог. Чонгук тоже молчал. Но его плечо, напряжённое, твёрдое, как тетива перед выстрелом, говорило громче любых слов. Он тоже бесился. Он тоже не верил, что всё это происходит с ним — с ним, Чон Чонгуком, которого никогда и ни к чему не приковывали. А теперь вот. К какому-то Очкарику. Который ещё утром таскал ему кофе, а теперь шёл рядом, дыша через раз и сжимая свободную руку в кулак. Первый урок уже начался, когда они вошли в класс. Учительница что-то писала на доске мелом, но, услышав шаги, обернулась. Увидела их скованные руки, задержала взгляд на запястьях, потом медленно подняла глаза к лицам — расцарапанному Чонгука, помятому Юнги. Одна бровь поползла вверх, но она ничего не сказала. Ни вопроса, ни замечания. Только коротко кивнула в сторону свободных парт, будто встречала пристёгнутых друг к другу учеников каждый день. Видимо, её уже предупредили. А может, в этой школе такое в порядке вещей. Юнги сел за парту, и Чонгук, естественно, плюхнулся рядом — куда он денется? Правая рука Чонгука была намертво пристёгнута к левой руке Юнги. Всякий раз, когда один поворачивался, второй дёргался следом. Когда один тянулся за ручкой, другой невольно поднимал свою руку. Они были двумя головами одного тела, и это бесило больше всего. — Отодвинься, — прошипел Юнги. — Сам отодвинься, — огрызнулся Чонгук. Отодвинуться не получалось — их тянуло обратно, как на резинке. В итоге они сидели плечо к плечу, слишком близко для комфорта. Юнги чувствовал тепло чужого тела, слышал чужое дыхание, видел краем глаза расцарапанную щёку, на которой кровь уже запеклась. Чонгук пах одеколоном, перегаром и тем самым сиропом, который он ненавидел. Юнги ненавидел этот запах. Ненавидел всё. На втором уроке Чонгук попытался перевернуть страницу тетради, и дёрнул Юнги за руку. — Блядь, — выругался Юнги, роняя ручку. — Сам блядь, — ответил Чонгук, но без огня. Просто по инерции. После посмотрел с оскалом, который он назвал улыбкой. К обеду они уже устали друг от друга. Каждое движение превращалось в проблему: взять стакан с водой, достать телефон из кармана, поправить воротник — всё приходилось делать либо синхронно, либо договариваться. Они не договаривались. Они молчали, дёргались и злились. Особенно тяжело давались переходы между уроками. У них оказалось разное расписание: у Юнги — математика в крыле А, у Чонгука — история в крыле С, и каждый тянул в свою сторону. Они простояли посреди коридора пять минут, переругиваясь сквозь зубы, пока кто-то из проходящих учителей не велел им определиться. В итоге решили ходить по очереди: сначала урок Юнги, потом урок Чонгука. Если занятия совпадали — сидели вместе. Если нет — тащились через всю школу, злые и потные, привлекая внимание каждого встречного. В туалете случилась новая проблема. Юнги подошёл к писсуару и замер. Чонгук, естественно, остался рядом — они были пристёгнуты, и стоять спина к спине не получалось, потому что наручники тянули руки в разные стороны. Юнги стоял и не мог заставить себя расстегнуть ширинку, чувствуя чужое присутствие в полуметре. Чонгук, видимо, понял. Он отвернулся к стене, уставился в грязную кафельную плитку и сказал: «Давай быстрее, мне тоже надо». Ни насмешки, ни издёвки. Просто усталая констатация факта. Юнги удивился — он не ожидал от этого наглого блондина порядочности. Но спорить не стал. Сделал своё дело быстро, а потом отвернулся сам, когда настала очередь Чонгука. Они так и стояли — спиной друг к другу, насколько позволяла цепочка, глядя в противоположные стены, и это было, наверное, самое мирное время за весь день. В столовой их ждал новый круг Ада. Они сели за один стол с Намджуном, Джином и Чимином, потому что Юнги некуда было деться, а Чонгук привык сидеть с ними. Друзья уставились на наручники, на их сцепленные руки, на лица — у Чонгука расцарапанное, у Юнги с синяком под глазом. Джин заржал первым. — Чон, ты теперь с ботаном до конца жизни? Может, поженитесь?! — Джин зашёлся лающим смехом, запрокинув голову. Намджун усмехнулся в кулак, даже не пытаясь скрыть довольную ухмылку. Чимин молчал, но в его глазах прыгали смешинки, а уголки губ подрагивали, будто он изо всех сил сдерживался, чтобы не присоединиться к общему веселью. Чонгук замахнулся на Джина свободной рукой, чтобы вставить вилкой в глаз, но тот ловко отшатнулся, чуть не свалившись со стула. — Отъебись, — рыкнул Чонгук, но в его голосе не было привычной стальной уверенности. Обычно он осаживал друзей одним взглядом, но сейчас даже эта фраза прозвучала вяло, почти устало. Он чувствовал себя нелепо. Пристёгнутый к какому-то корейцу, который сидел рядом с каменным лицом и даже не пытался защищаться. Это бесило Чонгука больше всего — не насмешки друзей, не наручники, а то, что он не мог ничего изменить. И что этот ботаник, который ещё утром был низшим сортом, сейчас смотрел в свой обед с таким видом, будто Чонгук был пустым местом. Юнги сидел, уставившись на ланч, и не проронил ни слова. Он слышал, как они ржут, как Джин называет его «ботаном», как Намджун отпускает шутки про их «медовый месяц». Он ничего не ответил. Просто сжимал свободную руку в кулак под столом и ждал, когда этот день кончится. Тэхён подошёл осторожно, сел напротив на самый край лавки. Посмотрел на наручники, на лицо Юнги, на разбитую губу Чонгука. — Ты как? — спросил он тихо, стараясь быть незаметным для баскетболистов. — Нормально, — сказал Юнги, пытаясь выдавить из себя улыбку. Чонгук усмехнулся. — Нормально, — повторил он с издёвкой. — Мы теперь друзья навек. Тэхён непонимающе переводил взгляд с одного на другого. Сначала посмотрел на Юнги — тот сидел с каменным лицом, сжав челюсть так, что желваки ходили ходуном. Потом на Чонгука — тот, наоборот, выглядел расслабленным, даже слишком, будто ему было всё равно, но Ким не верил этой показной лени. Он открыл рот, чтобы что-то спросить, но Юнги качнул головой. Коротко, резко — не надо. Не лезь. Тэхён понял. Он знал Юнги достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов, когда тот закрывался так, что к нему не подступиться. Вздохнул, поднялся, забрал свой поднос и ушёл к другому столу, бросив напоследок короткий, тревожный взгляд. Мин проводил его спину глазами и снова уставился в тарелку, чувствуя, как чужое плечо почти касается его плеча, а наручники тяжелеют с каждой минутой. После обеда была тренировка. Тренер стоял у края площадки, скрестив руки на груди, и смотрел, как команда разминается. Когда Юнги и Чонгук вошли в спортзал — пристёгнутые друг к другу, злые, уставшие, — он не сказал ни слова. Просто уставился на их сцепленные руки, на пластиковые наручники, на то, как они пытаются идти синхронно, но всё равно сбиваются с шага и дёргают друг друга. Тишина затянулась. Кто-то из парней хихикнул, но быстро замолк под его взглядом. Тренер перевёл взгляд на лица: расцарапанную щёку Чонгука, синяк под глазом Юнги, разбитую губу — у того, у другого, не разобрать уже. Вздохнул тяжело, как паровоз, и покачал головой. И махнул рукой в сторону лавки у стены. — Бегать не сможете. Садитесь на скамейку, паршивцы. Они сидели на скамейке, плечо к плечу, пристёгнутые друг к другу, и смотрели, как остальная команда бегает по площадке, отрабатывает броски, подаёт мячи. Юнги сжимал свободную правую руку в кулак. Чонгук сидел с каменным лицом, но внутри у него всё клокотало — сидеть на скамейке, когда твоя команда играет, было хуже, чем любое наказание. — Если бы не твой поганый характер, — сказал Юнги, глядя прямо перед собой на бегающих по площадке одноклассников. Голос его звучал ровно, без надрыва, но в этой ровности чувствовалось столько всего, что Чонгук невольно напрягся. — Если бы ты не заставлял меня делать то, что я не должен был делать. Если бы не эта твоя привычка считать, что тебе всё позволено. Если бы ты хоть раз задумался, что другие люди — не твои игрушки. Ничего бы этого не произошло. Не было бы драки. Не было бы наручников. И мы бы сейчас играли на площадке с командой. Вместе. Как нормальные игроки одной команды, а не сидели здесь, пристёгнутые друг к другу, как две собаки. Чонгук молчал. Он смотрел куда-то в сторону, на противоположную стену спортзала, где висели старые вымпелы и пыльные баннеры с именами чемпионов прошлых лет. Свободная рука его сжалась — медленно, почти незаметно, но Юнги краем глаза заметил, как побелели костяшки. Чонгук не любил, когда ему говорили правду. И ненавидел, когда эта правда оказывалась точной. Потому что Юнги был прав. Абсолютно прав. И Чонгуку нечего было ответить. До конца учебного дня оставалось два часа. Они сидели на скамейке, смотрели на бегающих одноклассников и молчали. Наручники позвякивали при каждом движении — тихо, монотонно, как капель в больничной палате. Юнги думал о том, что будет дальше. Ещё шесть дней. Шесть дней этой пытки. Они впервые думали об одном и том же.