Лунный омега

Чонгук — воин.  С самого детства, когда его и братьев по-зверски лишили папы, а маленькому альфочке пришлось научиться скалить  молочные клыки, вся жизнь крутится вокруг одного — выживания. Будни его — бремя заботы о стае, суровые тренировки на рассвете и до заката, обход территорий и бесконечное напряжение. Впервые Чонгук оказался на поле битвы — то было просторное поле, поросшее одуванчиками — в щенячьи тринадцать лун. Злой и жадный до мести, он пустился первым в самую гущу перепалки и сломал заднюю лапу.  Чонгук не знает страха. Не знает жалости и сострадания. Он готов разорвать любого волка северной стаи, чтобы отомстить за потерянное детство, за невыносимый вой брошенных волчат, за собственное непонимание, за что его папу могли так безжалостно разорвать — на глазах у малышей.  И вот ему предлагают мир, говорят, что больше ни один волчонок не лишится родителей, что они будут радостно ловить солнечные лучи и без страха исследовать лес. Чонгук, уставший от войны, уставший от злости, готов ухватиться за протянутую лапу и пожать ее, но разменной монетой становится он сам.  Создать союз с северным омегой, да?  Чонгук охотнее бы вернулся на поле боя или самолично разорвал себе глотку, чем делить постель с сыном врага. К тому же у него уже был омега — игривый и бойкий, словно дикий поток воды у водопада. С ним Чонгук расслаблялся и набирался сил, с ним он снимал тяжелое бремя воина и будущего вожака. Зачем ему другой, чужой омега?  Но противиться воле старших альф не смел — не мог лишить волчат и всех остальных членов стаи надежды на счастливое солнечное будущее. Пусть используют его, крепкого и бесстрашного, пусть ломают, как хотят, главное — ни одной более жертвы.  Кровный союз между альфой и омегой перед Святой Луной — лучший гарант ненападения. Первого шага к миру.  Чонгук коротко выдыхает и хрустит шеей. Вечереет. День выдался тяжелым, но не тяжелее обычных будней будущего вожака: пробуждение в ненавистном доме, пропахшем лилией, обход территории вместе с Юнги и Хаджуном, тренировка с молодняком, решение нескольких спорных ситуаций между альфами, истерика омеги.  Хансон действительно красив. Он из тех омег, кто умеет привлекать одним своим появлением — взгляд цепляется за изящную мягкую фигуру в легких лиловых одеждах, игривую улыбку, которая как будто заманивает, шепчет «угадай-что-могу-показать». Но иногда он может быть совершенно невыносимым. Как сейчас.  — Так и скажи, что тебе нравится эта сука! — Хансон в выражениях не скупится. — Признай, что у тебя крепко стоит на него! Да? Да, Чонгук-а?  Легким движением тонкая ладонь ложится меж ног, сжимая мягкий член альфы, но Чонгук с утробным предупреждающим рыком отцепляет руку, напоминая место омеги в иерархии. Он терпит истерики Хансона, позволяет ему многое, даже то, что едва-едва переходит грань дозволенного, но терпение Чона почти на пределе.  — Омега, — он не повышает голос, но давит — взглядом и интонацией. Проводит границу, которую Хансону каждый раз хочется нарушить. — Ты знаешь, что это лишь вынужденный союз.  — Ага, вынужденный, а потом ты возвращаешься в дом, пропахший им. Вот начнется у него течка, и что? — пухлые губы плюются ядом. — Луна, да ты первый побежишь к нему!  — Настолько сомневаешься во мне?  Чонгук словно скуп на эмоции, но глаза его горят обидой и неверием: неужели Хансон настолько в нем не уверен? Зачем ему холодный омега с севера, если он видит только одного, солнцеликого, игривого, легкого, и желает только его? Или… за этим скрывается нечто другое?  Хансон прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд, не выдерживая прямого и бесстрастного от Чонгука, но решает перевести разговор немного в другое русло — сокращает расстояние между ними и опускает ладони на крепкую грудь альфы. Смотрит уже совсем по-другому — интимно и соблазнительно.  — Признайся мне, альфа, — мягкий шепот в правое ухо, кислая сладость вишни на языке. — Тебе меня хватает? Или ты хочешь большего… например, холодного нескладного принца с севера?  И вот снова — нагло переходит границу без единой капли страха, дразня страшного черного волка. Чонгук инстинктивно скалится и утыкается в нежную шею, чтобы оставить болезненный укус. Хансону только такое и подавай.  — Луна, ты выводишь меня специально?  — Возможно. У меня получается?  — Возможно. 

;;;

День, когда северный принц свалился без чувств на траву с ящиком абрикосов, Чонгук помнит отчетливо: был недалеко, вместе с другими альфами ремонтировал амбар для хранения пшеницы. Едва только Чонсын закричал «Тэхен-а!», Чонгук бросился в чащу на чистом инстинкте и адреналине — на голос брата он реагировал незамедлительно и был готов сорваться даже с края света. Но проблема была не у него, а у северного омеги, лежащего без сознания на траве рядом с раздавленными абрикосами.  То, что Тэхен активно вливался в повседневные дела поселения и почти стал для всех главным омегой, Чонгук прекрасно знал. Просыпался с первыми лучами, решал проблемы, занимался мелкими вопросами, помогал с щенятами. Неудивительно, что новая обстановка и тяжелая работа могли свалить его с ног.  — Что случилось, Чонсын?  — Он… он был вялым с самого утра, я предлагал ему отдохнуть, но он отказывался… и вот, — младший брат едва заметно дрожит. — Что делать, хен?  — Зови Сокджина ко мне домой, быстро.  Ледяной омега оказывается совсем не ледяным — кожа горит, по виску стекает капля пота, губы бледные. Чонгук легко подхватывает его на руки и вместе с ношей — едва ощутимой, между прочим — идет в сторону дома, который приходится называть своим. По дороге ловит взволнованные взгляды сородичей, наверняка волнуются.  В спальню эту он не заходил с самого первого дня после церемонии, когда самолично установил границу между ними и объяснил свою позицию. За месяц, что Тэхен здесь живет, комната заметно преобразовалась: на спинку стула скинута рубаха, на столе — пиала с абрикосами, на полке появились первые книги (у кого  он их только достал).  Чонгук укладывает омегу на постель и отходит — не хочет лишний раз касаться и оставлять свой запах. Чем меньше между ними будет взаимодействий, тем лучше, к тому же, через минуту вваливаются сразу три омеги — Сокджин, Чимин и Чонсын.  — Как он? — первым на постель падает Чимин и касается лба омеги. — Еще вчера он был каким-то вялым.  Чонгук стоит в стороне почти у порога и почему-то не уходит, ожидая, что скажет лекарь: Сокджин кладет чемоданчик с лекарствами на прикроватную тумбу, садится на край кровати и начинает осмотр. Чонсын останавливается рядом с братом и обнимает его крепкую руку, утыкаясь в нее кончиком носа — тоже волнуется.  — Это жар, скорее всего вызванный сменой температур, Тэхен жил так долго на севере, а тут тепло и солнечно, — лекарь достает из чемоданчика обмотанные бечевкой травы и передает их Чимину. — Завари ему чай из липы и малины, будем поить пока им.  — Но почему он заболел только сейчас? — Чимин принимает травы, но уходить не собирается.  — Как бы хрупко он ни выглядел, Тэхен крепкий омега. Но тяжелая работа здесь утомила его, не стоило с головой прыгать в новые обязанности. К тому же… думаю, все же он сильно волнуется.  Причина его нервов не озвучивается, но висит в воздухе — взгляды троих омег устремляются на Чонгука, но тот стоит каменным изваянием. Неловкая тишина нарушается Чимином, вставшим с кровати, чтобы приготовить чай.  — Я с тобой, — бежит за ним Чонсын.  Будущий вожак и лекарь остаются наедине, в этот раз тишина более умиротворенная. Сокджин уходит за водой и возвращается с тазиком, мочит в ней полотенце и накладывает на лоб омеги.  — Что можешь сказать, Сокджин? Он восстановится?  — Думаю, да. Ему нужно пережить это, а потом будет легче, организм привыкнет.  Чонгук кивает. Когда Чимин и брат возвращаются с чаем, он уходит. Ему нет смысла оставаться там, за омегой присмотрят другие. Они ведь никто друг другу, случайные души, оказавшиеся в одной клетке. 

;;;

Впервые на Чонгука повышает голос омега.  О болезни Тэхена узнала вся стая, отец интересовался состоянием своего названного сына, даже некоторые взрослые оборотни подходили к Чонгуку с пожеланием скорейшего выздоровления. Конечно же, об этом узнал и Хансон — точнее, ему подробно во всех возможных деталях рассказали его друзья-омеги, присутствовавшие в чаще в момент падения Тэхена.  Во время ужина Чонгук ловит его взгляды, полные злобы — тот смотрит исподлобья и хмурит брови. Альфа не придает им значения, ведь прекрасно знает характер своего возлюбленного: взбалмошный и совсем еще юный, Хансон бывает острым на язык. Возможно, это одна из причин, почему он понравился ему среди всех остальных, возможно, ему нравится, что хоть кто-то может вставить слово «против».  — С Тэхеном все будет хорошо? — голос Чонхена нарушает тишину за столом, за которым сидит семья вожака и приближенные оборотни.  — Я был у него до ужина, он крепко спит, но жар не спадает, — делится Чонсын. — Сокджин говорит, что он справится, что он сильный.  — Верно, сын мой, — кивает Дживон. Он бросает короткий, но пронзительный взгляд на старшего отпрыска. — К тому же, Тэхен не один.  Чонгук позаботится о своем муже.  О взаимоотношениях названных супругов Чонгук с отцом более не говорил, только до церемонии, когда вожак рассказал о решении старших и доходчиво объяснил, чем грозит отказ от союза в пользу «обычного» омеги. Сейчас, когда прошел месяц, он не лезет ни с советами, ни с поучениями, но наверняка знает и об отсутствии близости, и о похождениях альфы к Хансону. Видимо, подобия крепкой семьи и отсутствия войны ему достаточно.  — Я тоже!.. Тоже… хочу принести ему немного дичи, — смущается Чонхен, понимая, как это могло прозвучать, уши и шея редеют от смущения, но он выдерживает взгляды смеющихся оборотней. — Чтобы он вкусно ел и быстро поправился.  Чонгук лениво тянет уголок губ и взлохмачивает темные волосы брата. То, что близнецы полюбили Тэхена всей душой, не было секретом — они словно почувствовали то тепло, которого им так не хватало из-за отсутствия папы. Неужели северный омега не так холоден, как ему кажется?  — А я соберу ему мяту и малину, чтобы сбить жар, — добавляет Чонсын.  Чонгук встает со стола раньше других, целует макушки братьев, передает тарелку на кухню и уходит вглубь леса, в одну из глухих чащ подальше от шума поселения. Все это время он чувствует взгляд на спине и знает, что за ним следуют. Едва он хочет повернуться к преследователю, как оказывается прижат к стволу сосны. Сученыш.  — Ты хочешь его! — безумный взгляд лезет в самую душу, выглядит свирепо. — Ты хочешь этого сукиного сына!  — С чего такие выводы, м? — Чон выглядит расчетливым хищником на фоне взрывного омеги, готового наброситься в любой момент; не повышает голос и не обнажает острые клыки.  — Ты взял его на руки, потащил в этот ваш отвратительный дом, а что потом? А кто знает, м? Выхаживал его, чаем поил, дай Луна, и спал рядом! — с каждым словом тон становится все выше, бьет по барабанным перепонкам. — Он нравится тебе! Нравится! Нравится!  — Ты мелешь глупости, Ли Хансон, — строже, тише. Пускает феромон, но несильно, не хочет удушить силой.  — Это не глупости! Месяц вы живете в этом доме! И что? Хансон стерпел свадьбу, ни слова не сказал, Хансон терпит, что ты возвращаешься к нему домой каждый чертов раз после меня! А теперь еще ты с ним носишься!  — Я, блять, пахну тобой, омега, о чем ты? Ему стало плохо, я просто помог. — Просто помог, а потом просто посадишь на свой узел, — цокает. — Я так и понял, я тебе совершенно не нужен. Я разонравился тебе, как только этот северный ублюдок ступил на нашу землю.  — Хансон.  — Никакого Хансона! — шипит омега и отстраняется, словно отбегает от огня. — Я тебя услышал, будущий вожак. Но смотри, ты не единственный альфа в этой стае.  Чонгук реагирует мгновенным утробным рыком и даже не думает себя контролировать — шутки омеги «найду-нового-и-лучше» звучат не раз и не два, что забавно, учитывая, что Чонгук и есть лучший альфа в стае: крепкий, бесстрашный, строгий и в меру заботливый. Что хочет найти Хансон в другом, чего нет в самом Чонгуке — непонятно, но выводит жутко, потому что альфа готов ради него горы свернуть.  — Ну давай, рычи и скалься, я же навеки привязан к тебе! Как же, Чон Чонгук!  Маленькая ладонь бьет по крепкой бугристой грудине — Хансон знает, что не сделает больно, но хотя бы выплеснет злость; делает первые шаги, намереваясь уйти, но крепкая хватка на тонком запястье удерживает на месте. Чонгук начинает злиться.  — Если я учую твой запах на ком-либо другом, — амбра повсюду, давит на чувствительные рецепторы настолько сильно, словно хочет избавить от любых возможных запахов. — Или ты пропахнешь другим… — И что? Думаешь, меня никто не хочет? Половина твоих охотников пускает на меня слюни, Чонгук.  — Они только и могут что пускать слюни, потому что знают, кому ты принадлежишь, омега.  — Я никому не принадлежу, — шипит Хансон. — Мой так называемый альфа в союзе с северной сукой.  Ставит точку. Первые игривые ссоры с желанием вызвать ревность и закончить перепалку долгими поцелуями и глубокими толчками превратились в настоящие баталии, окрашенные в черное и красное. Больше нет улыбок и интимного шепота, нет мягкого смеха и взгляда ты-все-равно-мой. Хансон не просто ревнует, как и Чонгук не просто злится — шуточные слова и обвинения неожиданно ударили куда глубже, чем ожидалось. 

;;;

Проходит почти неделя, но Тэхену не становится лучше — его сильно лихорадит; тело то горит в огне, то дрожит от холода; губы покусанные и бледные. Постоянные компрессы и чаи из местных трав не помогают, от еды омега отказывается, почти все время спит или бредит. Чонгук пытался проведать его, но омега Тэхена не пустила за порог — сейчас ему нужно быть в безопасности, а Чонгук последний оборотень, кто может ее предоставить ему.  Ситуация накалялась природой их союза: если с новоиспеченным мужем что-то случится всего через месяц после церемонии, если он отдаст душу Луне, север отреагирует незамедлительно. Их и без того хрупкий мир разобьется в тысячу мелких осколков, а кровь оборотней снова польется по траве.  — Сокджин, скажи, что нужно сделать, — устало произносит Чонгук. Вечереет, вся стая сейчас на ужине в столовой. Будущий вожак увел лекаря в сторону. Тэхен снова отказался есть и только выпил чай — если так продолжится, у омеги совсем не будет сил бороться за себя. — Я не знаю, Чонгук, — омега поджимает губы и отводит взгляд в сторону. — Я делаю все возможное. Мне казалось, это обычный жар и Тэхену нужно лишь несколько дней отлежаться. Но все же думаю, что природа его болезни — отказ альфы принять омегу. Возможно, у него должна была случиться первая течка, но внутренний омега не смог почувствовать безопасность.  — Мне… лечь к нему? Дать свой запах? — звучит быстрее, чем он думает об этом. Ситуация крайне сложная, и если только он может помочь, ему придется сделать это. Не как альфа, а как будущий вожак.  — Нет, — Сокджин качает головой. — Сейчас он будет только защищаться от тебя и рычать. Нужно просто закончить лихорадку, и тогда станет легче.  — Есть ли какое-то лекарство, которое может помочь? Редкие травы? — хмурится. — Если нужно, мы обратимся к восточным или западным стаям, найдем, кого угодно.  Лекарь молчит с минуту, но крепко задумывается, вспоминая что-то — Чонгук терпеливо ждет и не давит, знает, что Джин точно что-то придумает.  — Если честно, есть одно редкое растение, — неуверенно начинает он. — Золототысячник, цветок с розовыми лепестками. Обычно он используется при болях в животе, но может помочь и при сильной лихорадке. Да, думаю, он поможет. Но найти его не так легко, тем более в нашем лесу — тебе придется уйти немного западнее, дальше от реки. Мы можем собрать несколько альф и… — Нет, пойду один я.  — Но почему?  — Он сдался болезни только из-за меня.  Сокджин на это ничего не говорит, но взгляд многозначительный шепчет безмолвно «да-ты-и-виноват» — Чонгук на это сухо тянет уголок губ.  После ужина, привычно поцеловав Чонсына в макушку и похлопав Чонхена по спине, Чонгук уходит к себе. Взгляд Хансона, злобный и кислый, он избегает намеренно — их ссора в лесу неделю назад задела глубже, чем он сам ожидал. С того момента они более не говорили, и Чонгук делает это намеренно — хочет посмотреть, как поведет себя омега. Пройдет несколько дней, Тэхен оклемается, угроза жизни пройдет, и Чон со спокойной душой вернется к любимому, чтобы помириться. Это не первая и не последняя их ссора, но Хансону нужно научиться терпению — уклад их жизни больше не будет прежним.  В доме, что Чонгуку приходится называть своим, привычно тихо, только половицы скрипят от шагов альфы. Первый этаж все еще кажется необжитым, потому что ни Тэхен, ни Чон здесь не задерживаются надолго — только для быстрых завтраков. Мягкий коричневый диван, отдельное кресло-качалка, низкий столик, шкаф для утвари и книг, потухший камин в самом центре, небольшая кухня в коричневых тонах, вход в погреб, большие окна, выходящие в лес — это все, за что может зацепиться взгляд. Место, изначально построенное для счастливой семьи и стайки щенят, кажется холодным в тусклом свете луны. Чон медленно поднимается наверх и замирает перед комнатой омеги.  У Тэхена должна была начаться первая течка. В этом доме, на этой постели, но это место оказалось небезопасным для него и вызвало сильную лихорадку. Смог бы Чонгук провести ее с ней? Прикоснуться к чужому, незнакомому омеге с севера с холодным взглядом синих лун?  Нет. Чонгук чувствует недовольство черного волка внутри — тот тихо порыкивает и машет тяжелым хвостом. Как бы ни было — как бы Хансон ни мотал нервы и не кусал за хвост — он все еще был его омегой. Наглым, игривым, ревнивым, но все еще его.  Чонгук согласился на союз, но никто не заставит проводить течку и заводить щенков. Дверь в спальню омеги остается нетронутой.  На следующее утро Сокджин показывает в книге врачевания, как выглядит цветок золототысячника.  — Растет под деревом ивы, обычно кучками, поэтому должно выглядеть как розовое поле. Они небольшие, тоненькие, с желтой сердцевиной. Набери как можно больше, мы сделаем чай и компресс.  Черный волк уходит с первыми лучами солнца в сторону западных земель с племенной корзиной в пасти. Дорога оказывается спокойной, но долгой, так что забитая заботами голова остужается сама по себе — сначала проходит широкую реку, которая уносит немного вбок своим сильным течением; после выходит из густого соснового бора и следует немного выше, в сторону возвышения и по серпантину поднимается на крутой утес. Почти доходит до границы территорий, дальше идет общая земля, не заселенная никем. Западные земли — холмистые и каменные, неплодородные и суровые, богаты горными породами и полезными ископаемыми. Далее, за горным хребтом, в изоляции от остальных живут небольшими стаями западные оборотни, и южане с ними почти не пересекаются.  Чонгук останавливается на минуту, чтобы оглядеть открывшийся роскошный вид:  словно на ладони, в небольшой образовавшейся долине меж холмов, уютно устроилось небольшое озеро с лазурной чистой водой. Берег ее окантован плакучими ивами — те словно оберегают гладь от взгляда чужаков, но с высоты зоркий взгляд оборотня замечает каждую деталь. Как небольшая стайка антилоп собралась на водопой у северной стороны, как тонкие руки ив машут солнцу, как тонкие лепестки тех самых золототысячников создают просторное розовое поле. Нашел.  Возвращается Чонгук к закату с полной корзиной цветов —  Сокджин встречает его с широченной довольной улыбкой и уносит находку в свое логово, чтобы помочь мужу будущего вожака.

;;;

Травы помогают. Уже через два дня лихорадка, по словам Чонсына, отпускает: Тэхен более не бредит и снова вкусно ест. Чонгук думает, стоит ли ему навестить омегу, что живет в их доме и назван его мужем, но перед глазами возникает чужое недовольное лицо — нахмуренные брови и стиснутые губы. Хансон все еще злится и обижен, бросает короткие озлобленные взгляды за ужинами и притворно громко смеется в окружении своих друзей. Провоцирует. Но и Чонгук сам не срывается по первому зову — научен играми строптивого, игривого омеги.  — Тэхену уже лучше, — радостно сообщает Чонсын во время ужина. — Растение, которое хен принес, помогло, и он восстанавливается.  — Ему нужно много есть, болезнь отняла много сил, — говорит Миндже, один из старейших омег стаи. Чонгук до сих пор помнит тот бестактный вопрос про течку в день церемонии. — Он ужинал? Кто заботится о нем сейчас?  — Еще нет, я отнесу ему немного оленины после, — немного растерянно отвечает Чонсын.  — Не нужно, сын мой, ты сделал достаточно. У Тэхена есть муж, — вожак ставит невидимую жирную точку одним метким взглядом в сторону старшего сына, своего наследника. — Чонгук позаботится о нем.  Чонгук молчит. Он мог бы проигнорировать эти слова, ведь почти все то, что говорит отец в отношении нового омеги из семейства Чон — лишь формальность, но Тэхен действительно не ел с обеда, а он едва только справился со своим недугом. Поэтому, закончив одним из первых и привычно оставив поцелуи на макушках братьев, он накладывает на отдельную тарелку немного салата из овощей, вяленой оленины со специями и геркулесовой каши.  На первом этаже горит свет, и Чонгук думает, что Тэхен уже встал на ноги, но натыкается на Чимина, заваривающего чай из малины и мяты.  Омега не сразу его замечает, увлеченный делом, и немного вздрагивает от первых шагов по половицам.  — Ты напугал меня.  — Время ужина, Чимин. Ты ел?  — Ох, я только отнесу это Тэхену и пойду, — мягко улыбается.  Чонгук молчит с минуту. Обдумывает решение.  — Иди к своей паре, Чимин. Я займусь остальным.  Чимин замирает с пухлой ладошкой в воздухе, но долго не думает: снова расплывается в довольной улыбке, кивает и выходит из дома с коротким «хорошего вечера!», оставляя Чонгука в тишине, только несколько свеч едва слышно шипят на столе. Альфа берет глиняную чашку в свободную руку и поднимается наверх.  Только у двери он вспоминает, чем закончился его последний визит в чужую комнату: Тэхен, горячий и бледный, пышущий злобой и болью, уязвленный слабостью своего состояния,  утробно рычал и скалился, словно пытался защитить себя и свою территорию от чужака, коим Чонгук для него и является. Стоит ли заходить в этот раз? Как на него отреагируют? Пустит ли его Тэхен, или стоит оставить еду здесь, у порога? Недолго думая, Чонгук прочищает горло и громко говорит:  — Тэхен, я принес тебе еды.  Тишина тянется неожиданно долго, но Чонгук упрямо ждет. Не должен этого делать, потому что он не его пара, но делает — не хочет лишать омегу ужина.  — Заходи, — глухо.  Деревянная дверь медленно отворяется, Чонгук толкает ее плечом и проходит внутрь. В мерцающем свете свечей, расставленных на столе и прикроватной тумбе, Тэхен выглядит осунувшимся и вымотанным; он полулежит на постели, прижавшись спиной к изголовью кровати, одеяло накрывает тело по грудь; светлые локоны выглядят грязными, словно их давно не мыли; даже лед в глазах более не блестит как раньше. Ему совершенно точно нужно побольше есть, в баню на весь день и потом на солнце. Но он жив, болезнь отошла, и это главное.  Чонгук выжидает, но реакции никакой: омега не скалится и не рычит. И все же он спрашивает:  — Могу войти?  Тэхен мнется с минуту и пальцами сжимает одеяло, словно обдумывает решение, но все же кивает. Чонгук проходит внутрь и останавливается у прикроватной тумбы, чтобы, отодвинув свечу немного к краю, положить тарелку и чашку.  — Чонсын сказал, что ты не ужинал. И Чимин сделал тебе чай.  Он выпрямляется, но не отходит: отчего-то взгляд цепляется за те самые локоны, которые он видит во второй раз в такой близи — первый раз был во время церемонии, когда они стояли близко друг к другу под древом.  Тэхен точно поцелован Луной. Волосы его не просто блондинистые, светлые, а словно отлитые из серебра, тонкие и собранные в косу по грудь, сверкают даже в тусклом свете свеч.  — Спасибо, — сухо реагирует Тэхен, взгляд коротко поднимается к Чонгуку и мгновенно переходит на еду. Он берет чашку в руки.  — Как ты себя чувствуешь?  Чонгук все же отходит от постели — иначе они слишком близко, неприлично так, интимно даже. Он в обители чужого омеги, пока тот лежит в постели, комната пропахла лилией, но более не бьет по голове.  — Нормально, — Тэхен все еще выглядит незаинтересованным: тихо отпивает немного чая, греет руки о горячую керамику и словно совсем не замечает Чонгука. — Завтра уже буду в поселении. Амбар починили, и нужно…. — Не думай об обязанностях. Отдыхай, сколько тебе нужно.  Тэхен молчит с минуту, тишина нарушается только шипением свеч. И все же он тихо шепчет, не поднимая глаз с кружки:  — Спасибо. Сокджин… Он рассказал мне.  Чонгуку хочется сказать, что он не мог допустить смерти северного омеги в южной стае всего через месяц после церемонии, но вслух произносит одно:  — Будь здоров.