Лунный омега

Любимым прощают истерики и капризы, в нелюбимых бесят даже достоинства

;;;

— Я… бракованный омега?  — Тэхен! Что за глупости! — мгновенно реагирует Сокджин и недовольно хмурит красивые брови.  Ему нельзя хмуриться, думает Тэхен, мягкие черты округлого лица некрасиво мнутся, поэтому — нельзя злить. Но он не может. Потому что «я бракованный» набатом бьет по голове. У него началась первая течка. Даже не так — должна была начаться. К восемнадцати лунам, после закрепленного под Луной союза, в чужой для него стае. Но не началась: он не потек, не лишился разума в желании оказаться в объятиях альфы. Даже гнездо не построил! Гнездо, которое могло стать самым безопасным местом в этом небезопасном мире, куда бы он пустил свою пару, свою несуществующую вторую половину.  Тэхен едва всхлипывает от душащей обиды. Но стойко держится. Сидящий на краю постели лекарь смягчается от вида слезинок на влажных ресницах и берет холодную ладонь омеги в свои теплые и мягкие.  — Посмотри на меня, Тэхен, — голос становится нежнее. — С тобой все в порядке. Послушай меня, хорошо? В тебе нет никаких изъянов, ты похож на сына Луноликой, настолько ты красив. И ты совершенно здоров. Это была, считай, твоя тренировка перед настоящей течкой. Да, твоему организму было плохо, да, твой омега не чувствует себя безопасно здесь, но это временно.  — А если я никогда не почувствую себя безопасно здесь? Какая жизнь меня ждет? — глаза — надтреснутые голубые блюдца — впиваются в чужое лицо, словно ищут ответы на вопросы. Губы едва заметно дрожат. Сокджин осекается от вида омеги.  — Ты почувствуешь, — слова, обязанные поддержать и придать сил, на вкус как испорченные яблоки — кислят. Но Тэхен хватается даже за них.  С минуту наступает тишина, нарушаемая пением птиц вдалеке и голосами на улице. Солнце в самом зените, а значит жизнь кипит за стенами дома семьи будущего вожака. — Но… даже если у меня начнется настоящая течка, — голос дрожит. — Зачем она мне? У меня нет альфы. Мне будет плохо, и никто мне не поможет. У меня не появятся щенки, я никогда не стану папой… Последние слова тонут в мягких объятиях от старшего — Сокджин притягивает омегу к себе и нежно поглаживает по спине, делясь цветочным феромоном. И это помогает не уйти в истерику, но губы Тэхена все равно дрожат. Он хочет семью, хочет своих щенят, хочет — любить и быть любимым.  — Из тебя получится прекрасный тата, — шепчет в светлую макушку Сокджин.  — Кто? — глухо в объятиях.  — Тата, родитель-омега. У вас на севере говорят папа, у нас — тата.  Тэхен не выдерживает и все же срывается на тихий скулеж. Тата — звучит так нежно и красиво, почти идеально. Перед глазами — совсем мимолетно — проносится размытое видение: маленький волчонок, совсем еще щенок, мягкий и горячий, с белой лоснящейся шерсткой, пахнущий молоком и чем-то еще сладким, тявкает в руках омеги и мило щурит глазки.  Он когда-либо услышит, как его назовут татой?  — Сокджин-а, — он прочитает горло и аккуратно отстраняется, пальцы неосознанно цепляются за легкое покрывало, сжимают крепко. — Когда наступит моя настоящая течка?  — Не могу сказать точно, —  честно признается лекарь. — Наши омеги созревают рано, уже в пятнадцать или шестнадцать лун. Северные, как я понял, — только к восемнадцати, как ты. Но то, что с тобой произошло — редкий случай. Это реакция твоего внутреннего омеги, который пытался тебя защитить. Думаю, стоит просто ждать, она может случиться в любой момент, и в этот раз все будет по-настоящему, — Сокджин дарит легкую улыбку и снова заключает в недолгие объятия. — Сейчас ты абсолютно здоров. Мне пора идти, молодняк должны были принести мне травы. Отдыхай, сколько тебе нужно, Тэхен. Я попрошу Чимина принести тебе поесть.  — Нет, не нужно. Я встану сегодня, отмоюсь в бане и буду на ужине.  — Уверен? Никто тебя не осудит… — Я достаточно полежал. Если честно, мне ужасно хочется размять кости и побегать по лесу.  — Только будь осторожен, хорошо? Вожак не разрешает уходить далеко от поселения и реки. Хотя… война завершена. Нам нужно научиться жить в мире.  — Вот именно.  Он стал разменной монетой этого мира, поэтому имеет право ходить по лесу, выть на луну, резвиться у реки и ловить солнечных зайцев. Хоть что-то, что приносит радость в этом безрадостном положении.  — Спасибо, Джин. За все.  — Увидимся, Тэхен-а, — старший встает с постели и, взяв свою сумку с травами, бинтами и мазями, уходит.  Тэхен остается один. С минуту он прислушивается, как скрипят половицы под ногами лекаря и хлопает дверь, а после дом снова погружается в тишину. Дни болезни прошли — кости больше не ломит, голова не гудит, кожа не кажется стянутой, тело не плавится. Но он осунулся, некогда нежная и тонкая кожа посерела и стала шершавой, волосы засалились и некрасиво отросли.  Нужно вернуть себя.   Не желая больше думать о течках и возможных щенках — от одной мысли в груди больно отдается колючими укусами, — он встает с постели. Открывает все створки окон, чтобы наполнить комнату летней свежестью, стягивает постельное белье, пропахшее болезнью, и бросает к порогу, собирает три чашки, лежащие у прикроватной тумбы. На первом этаже без изменений — только едва заметный слой пыли на поверхностях. Тэхен оставляет чашки и выходит на крыльцо. Легкий зефир окутывает омегу, залезает под рубаху, дарит игривую улыбку.  Тэхен вдыхает полной грудью. Несмотря на то, что вырос он среди снежных опушек и инея на окнах, ему нравится юг. Было тяжело привыкнуть к теплу, что северянину казался жаром, но солнечных лучи, которых так не хватало на севере, дарят силы. И надежду. Тэхена нелегко сломить. 

 

;;;

Тэхен проводит почти три часа в бане: расслабляется в душном тумане пара, очищает тело жесткой мочалкой и промывает его теплой водой, подстригает ногти и кончики волос, мажется розовыми маслами. Настроение заметно поднимается от тихой заботы о себе, чего ему не хватало во время болезни, потому что за ним ухаживали ставшие дорогими омеги — Сокджин, Чимин и Чонсын.  Отложенные льняные брюки и кремовую рубаху Тэхен не трогает — выходит из бани в ипостаси белого волка. Потягивается довольно, хрустит позвонками и вертит макушкой, принюхиваясь. Звуки, цвета, запахи — весь мир ощущается ярче в сотню раз, и Тэхен не прочь изучить местный лес, чего ему не удавалось за почти полтора месяца жизни в южной стае. Заходить в поселение не нужно — он убегает в чащу с заднего двора и оказывается окружен высокими соснами, чьи макушки сплетаются в единое зеленое облако и съедают солнечные лучи. Температура значительно ниже, дует свежий ветерок, вокруг — ни души. Довольный погодой, белый волк пускается рысью вглубь, лишь иногда останавливаясь, чтобы прижаться носом к тропе и принюхаться. Много новых запахов, незнакомой растительности, необычных птичих песнопений, и все это хочется изучить. Сердце падает в пятки, когда он видит их. В отдалении от поселения, в небольшой чаще, поросшей кустами малины, прижавшись к тонкому стволу сосны, целуются Чонгук и Хансон — точнее альфа крепко держит омегу в руках, подхватив под бедрами, вжимает спиной в неровную поверхность коры и почти урчит от удовольствия, когда в очередной раз засовывает свой язык в чужой рот. Тэхен видел поцелуи, всегда спокойные и целомудренные, обычно в лоб или короткое касание губ, но никогда — такие. Развязные, откровенные, с причмокиванием и языком. Поцелуй, не предназначенный для посторонних глаз.  Белый волк сжимается весь, прячется под широкой листвой неизвестного куста, опускается на лапы, прячет хвост. Наблюдает. Не может встать и уйти, хотя должен, потому что эта сцена в очередной раз напоминает, что Чонгук не принадлежит ему, хоть и зовется мужем, что данные под деревом клятвы ничего не значат, что даже тот поступок — принесенные травы спасли омегу — лишь дань долга.  Легче замерзнуть в морозном лесу от голода и холода, чем смотреть на это. Потому что Тэхен тоже так хочет. Он хочет — нуждается всем естеством — чтобы его прятали от других, держали в крепких руках, развязно целовали и многое-многое другое, о чем он даже помыслить пока не может. Хочет быть красивым и привлекательным, носить украшения как южные омеги, вкусно пахнуть и ловить взгляды своего альфы. Хочет знать, что любят и жаждут его любви, боятся потерять.  Неужели он никогда не почувствует того же, что и этот омега? Неужели его никогда и никто так не поцелует?  Едва сдерживая скулеж, он бросает последний короткий взгляд на целующуюся парочку и бесшумно убегает, стараясь не давить лапами на траву, чтобы не привлечь внимания. Хотя, кажется, даже если он сейчас здесь начнет рычать, они все равно не заметят — настолько увлечены друг другом.  Волчьи слезы застилают желтые глаза, он не следит за тем, куда бежит, но останавливаться не хочет. Ему нужно бежать, далеко и долго, только бы позорно не завыть на всю стаю и не выдать себя. Потому что впервые ему больно вот так — не от вывиха ноги или криков отца, не от пробирающего до костей холода или смерти папы, а потому что тот, кто зовется его мужем, целует не его, обнимает не его, видит не его.  Лес проносится перед глазами, становится размытым из-за слез и бега, звуки смешиваются в какофонию, сердце гулко бьется внутри. Ставший приятным и радостным, день превращается в ночной кошмар наяву. Он знал о чужом омеге, дышал им в присутствии Чонгука, слышал хлопки дверей поздно ночью и все же — видеть их едиными своими глазами становится настоящим испытанием.  И если раньше Тэхен был спокоен и холоден, если позволил льду покрыть свое хрупкое сердце, принимал негласные условия их союза, то сейчас неожиданная ярость, жгучая и закипающая, лавиной обрушивается на сознание. Если Чонгук продолжит эти отношения, будет бегать к нему ночью и держать в своих руках, то Тэхен останется один. В чужой семье, в неродной стае, в несуществующем союзе.  Мысли на секунду прерываются, когда Тэхен на задних лапах тормозит у неожиданно найденного водоема. Вдалеке от стаи, в обратной стороне от реки, он случайно находит небольшое, но совершенно чудесное озеро. В свете закатного солнца, нежного и мягкого, вода кажется волшебной, совсем лазурной. Здесь никого нет, только в стороне резвятся зайцы и, почуяв хищника, теряются среди плотной листвы. Красиво. Он делает несколько шагов к берегу и осторожно опускает лапу — согретая за день вода еще хранит тепло.  Здесь можно дать волю слезам, не боясь, что его увидят или услышат. Здесь можно вспомнить почти стертые из памяти черты папы, ушедшего к Луне в детстве щенка. Здесь можно помечтать о другой жизни, пусть даже с названным мужем — счастливой, лишенной холода одиночества, полной глупого смеха по утрам и бабочек-поцелуев на шее.  Тяжелый, долгий выдох и едва слышный всхлип. Он не покажет им свою слабость — может Сокджину или Чимину, но никому более, тем более Чонгуку или тому омеге. Станет лучшим из лучших, будет думать только о себе, превратится в настоящего главного омегу и очарует стаю. Он уже оказался в этой ситуации, и ему нет смысла страдать по тому, кто о нем даже не думает.  Кажется, лед вокруг хрупкого сердца стал только крепче. 

 ;;;

В один из дней Чимин предлагает собрать омег, чтобы пойти к реке с грязным бельем и устроить большую стирку. Тэхен соглашается, передает новость как старшим, так и молодым — и вот они собираются кучками у каменистого берега в освежающей прохладе, обсуждают всевозможные темы и берутся за работу, рядом играются пушистые щенки, счастливые возможностью поплескаться на мелководье.  Тэхен тоже притащил свои вещи — несколько комплектов рубах и брюк и постельное белье. Вода здесь холоднее, чем в найденном несколько дней назад озере, но такая температура северному омеге только в радость.  — Где Сокджин? — оглядываясь вокруг, чтобы понять, кто пришел, Тэхен не замечает среди оборотней дорогого друга, но взгляд цепляется за одного определенного, с волосами, отливающими краснотой в лучах солнца.  — Он сказал, что не сможет прийти, у малыша Ынхи разболелся животик, —  отвечает сидящий рядом Чимин.  — Что такое? Что-то серьезное? — мгновенно хмурится Тэ и делает себе в голове пометку обязательно посетить дом лекаря и проведать его сына-омежку.  — Нет, думаю, просто переел малины. Кстати, Юнги вчера принес мне целый букет пионов!  Они начинают тихую беседу обо всем и ни о чем конкретном — Юнги продолжает ухаживать за своим мужем даже через год после заключения союза, альфы починили почти все амбары, через месяц будет праздник солнцестояния, который горячо ценится южанами. Работа идет неспешно и легко, вокруг стоит приятный гул из разговоров и смеха, журчания воды, тявканья шерстяных клубочков — но внимательный слух Тэхена улавливает нечто, что выбивается из общей картины спокойного вечера. По правую руку, на противоположной стороне, ближе к поселению, Хансон и компания его друзей брызгают мыльную воду на спину и вещи незнакомого омеги, сидящего невдалеке в одиночестве. Они активно шушукаются между собой, коротко посмеиваясь, и все равно продолжают свои издевательства, как будто даже между делом, но тот омега — худой и щуплый, уже в возрасте — стойко игнорирует их, продолжая отмывать свои вещи.  Тэхен в секунду зажигается как свечка: отбрасывает наволочки, которые застирывал, встает на ноги и ступает в ледяную воду, игнорируя деревянный мостик в двух шагах. В самом центре вода достигает до груди, но Тэхен терпит легкую дрожь в теле — северного омегу такими температурами не напугать — и упрямо идет вперед, собирая взгляды омег.  — Тэхен..? — слышит удивленный голос Чимина за спиной.  — Ли Хансон! — строго выговаривает Тэхен на подходе к противоположному берегу, когда вода доходит ему до щиколоток. — Прекрати издеваться над оборотнем.  Он подходит к тому самому омеге, что завис и сконфужено  сжался в плечах, словно не хотел или боялся лишнего внимания, и опускается на колени рядом.  — Как тебя зовут? — не обращает пока внимания на недовольные возгласы в стороне и перешептывания, а смотрит прямо в ореховые глаза с едва заметными морщинами у висков.  — На Джису, старший омега, — и даже голос его дрожит, как будто от страха.  — Видишь мои вещи там? — указывает на свои пожитки на противоположной стороне. — Иди туда.  — Я… Все в порядке, не стоит… — Все хорошо, Джису, иди, я скоро вернусь.  Тот все же благодарно кивает и, собрав все вещи в корзину, идет к мосту. Тэхен встает за ним следом и обращает внимание уже на компанию омег с Хансоном во главе. Совсем молодые, возрастом с самого Тэхена, поцелованные солнцем и красивые, с веснушками на смуглых щеках, сейчас они кажутся Тэхену уродливыми созданиями.  — Что это было? — строго и холодно.  — А что было? — Хансон встает со своего камня и скрещивает руки на груди. Это первый раз, когда они напрямую пересекаются и разговаривают — наверно, поэтому воцаряется абсолютная тишина. — Разве мы что-то сделали? — омега весело посмеивается и бросает взгляды в сторону своих друзей, словно ждет от них поддержки. Ожидаемо те подхватывают смех.  — Вы обливали омегу, что старше вас, мыльной водой.  — А, это-о, — Хансон коротко цокает и закатывает глаза, словно его побеспокоили из-за сущей мелочи. — Мы просто шутили. Шутка, знаешь такое? На севере у вас есть такое понятие?  — Прояви свое уважение, омега, — Тэхен не повышает голос, но звучит так, что у подошедшего Чимина по спине бегут мурашки.  — Иначе что?  — Иначе я заставлю тебя.  — Ты? Меня? — снова смешок и  это выражение лица, словно у него есть более важные занятия. — Да кто ты такой? Пришел с севера и указываешь мне ту— Он затыкается от мгновенной физической боли, что пронзает все тело словно изнутри, и падает на колени, хватаясь за голову  — Тэхен, раздразненный и откровенно злой, с проявившейся алой радужкой, едва проступившими когтями, не жалеет его. Давит своей аурой, влезает в самые потаенные углы сознания и подчиняет одним своим присутствием. Омеги вокруг тоже замирают, до них эта доминантная сила доходит лишь слабыми волнами. Вся поляна вокруг словно усеяна лилиями, они растут на каждой ветке и на неспокойной поверхности воды, но феромон этот больно бьет по голове, кружит голову, отчего некоторые тоже хватаются за головы.  Впервые Тэхен показывает, кем является.  — Меня зовут Чон Тэхен, я пара будущего вожака и главный омега, я стою на самой вершине иерархии, и ты обязан мне подчиниться, омега, — голос, и без того низкий и бархатный, сейчас звучит пугающе злобно. — Ты меня услышал? — Я расскажу Чонгуку, и он вышвырнет тебя отсюда! — тот, хватаясь за голову, отчего-то еще держится и даже пытается сопротивляться, хоть и звучит плаксиво. — Ты знаешь, кем он пахнет!  Выстрел. Это было лишним, потому что Тэхен мгновенно звереет, отдавая вожжи управления уязвленному внутреннему омеге, отодвигая человеческую сторону на второй план: в несколько шагов оказывается рядом, хватает когтями больно за затылок — самое слабое место любого оборотня — и придавливает к земле, заставляя почти что лечь.  — Этот альфа тебе ничем не поможет, потому что главный омега в этой стае я, — голос двоится, и каждое слово больно бьет по барабанным перепонкам. — Ты подчинишься мне, сука.  Хансон дрыгает ногами о траву и словно пытается вырваться, но крепкий захват в самом интимном месте и давящая аура не дают даже пошевелиться. Тэхен везде — в ушах, перед глазами, в воздухе, в голове. Он давит мощной волной, и тот не находит более сил, срывается на тихий скулеж и сдается, признавая чужую силу. Подчиняясь — Что здесь происходит? — из леса к реке выходят трое альф — Чонгук, Юнги и Хаджун.  Тэхен переводит зоркий алый взгляд на альф и почти на чистых инстинктах хочет сорваться к будущему вожаку, чтобы отхлестать и его за компанию — внутри все еще клокочет горячая ярость — но маленькая ладонь дорогого оборотня на плече возвращает в реальность. Чимин рядом.  Едва услышав голос возлюбленного, Хансон вскакивает и на дрожащих ногах семенит к нему, но замирает от утробного рычания Тэхена — тот не позволял ему никуда двигаться.  — Омежьи дела, — коротко сообщает Тэхен, не желая посвящать новоприбывших в ситуацию, тем более он сам может со всем разобраться. Но Чонгук выглядит озадаченным и сам делает первые шаги, но не столько к Хансону, сколько между ними обоими.  — Он… он заставил меня подчиниться ему! Он давил на меня своей силой! — мгновенно срывается на всхлипы Хансон и хочет сделать шаг, но снова замирает от рычания.  — Я буду наказывать тебя за непослушание, омега, и ни один альфа тебя не защитит.  — Тэхен, я спрашиваю тебя еще раз: что случилось? — в этот раз Чонгук звучит жестче и обращается напрямую к мужу.  — Некоторым стоит поучиться благоразумию и не издеваться над другими омегами, — все же отвечает, но коротко и без деталей. Он все еще уверен, что Чонгуку не нужно в это влезать, что он в силах справиться самостоятельно. Но это ведь Хансон — конечно, альфа встанет на защиту своей суки.  — Мы не издевались, мы просто шутили! — Хансон более не делает ни одного шага, боится, но защищается мгновенно и смотрит на Чонгука заплаканными глазами. Ищет защиты.  — Обливать спину одиноко сидящего омеги, который не может за себя постоять — не шутка. Не подчиняться мне как главному омеге — не шутка. Еще раз я услышу что-то такое из твоего рта, и ты сам будешь пить эту воду с мылом.  — Чонгук! Скажи ему!  С минуту наступает настолько оглушительная тишина, что любое лишнее движение — и все взорвется вместе с Тэхеном. Если Чонгук встанет на сторону этой суки, он обернется волком, прокусит им шеи до хруста и сбежит на западные земли.  — Он прав.  Взрыв. Но бомбой мгновенного действия оказывается не он, а уязвленный Хансон, которого дважды унизили перед всеми.  — Тэхен стоит на вершине иерархии, и ты, и все остальные омеги и альфы обязаны слушаться его. Это закон.  Бум. Второй взрыв.  — Это просто сиротка и вдовец, какого черта вы так за него волнуетесь, мы просто шу-ти-ли!  — Я стану его татой и отцом, если нужно будет! — мгновенно реагирует откровенным рычанием Тэхен, потому что эти слова неожиданно задевают сильнее даже простых издевательств. — Он будет под моей защитой, я лично оторву за него твою голову, ты меня услышал, омега?  Уязвленный и побежденный, Хансон лишь беззвучно пускает слезы, некрасиво сминая губы. Последний взгляд на Чонгука, словно отчаянная попытка найти защиту, но тот стоит в стороне, даже не приближается, поэтому остается только опустить послушно голову и кивнуть.  — Извинись перед Джису, — а после переводит взгляд на кучку сжавшихся омег-друзей у берега. — Вы тоже.  Впятером они смотрят на застывшего Джису у моста — тот так и не успел перейти его — и, виновато опустив глаза в пол, по-одному извиняются.  — А теперь идите по домам.  Последнее, что замечает Тэхен, — почти черный, полный удушающей злобы и обиды взгляд Хансона, направленный на Чонгука.  Сам Чонгук и его друзья тоже уходят без лишних слов в другую сторону, хотя Тэхен ловит взгляд, который предвещает долгий разговор — сам альфа сейчас вмешиваться не будет и уже выбрал сторону в этой ситуации. Что ж, Тэхен не боится и будет ждать.  Оставшиеся омеги не смеют нарушить воцарившуюся тишину, и в ней, вязкой и долгой, отчетливо слышны шаги Джису. Он, бросив корзину у моста, подходит к Тэхену, опускается на колени и обнажает шею, опустив голову вниз — показывает, что готов доверить ему свою жизнь, не боится и не чувствует угрозы. Это не столько поклонение, сколько проявление подчинения, как если бы он и в ипостаси волка открыл свою шею или — еще откровеннее — живот. Не привыкший к такому Тэхен обессилено падает рядом и, обняв омегу за тонкую бледную шею, притягивает к себе.  — Спасибо, — звучит глухо в объятиях.  — Тебе не за что благодарить меня, — в ответ.  

;;;

— Я никогда не видел Тэхена таким. Пиздец, он пугающий.  Едва Чонгук хочет вставить слово, как его с оглушающим рычанием сбивает небольшая бурая тушка прямо в кусты и нависает сверху, давя лапами о грудь, не позволяя попытаться встать. Юнги и Хаджун подбегают к паре, желая как-то помочь другу, но Чон ладонью показывает не лезть.  — Оставьте нас.  Шелест листвы вновь нарушается утробным рычанием, и в моменте на Чонгуке уже лежит обнаженный Хансон — устраивается удобно на бедрах и начинает уже маленькими кулачками бить по груди, вымещая ярость.  — Снова! Ты! Выбрал! Его! — каждое слово — один быстрый удар. — Перед всеми! Ты унизил меня, обидел и заставил подчиниться ему!  Чонгук не знает, на сколько его еще хватит. Они помирились несколько дней назад, когда Тэхену стало заметно лучше, но прошла неделя — и он выслушивает от Хансона упреки, словно нашкодивший юнец. Но Чонгук более не щенок, а омега напротив — не его тата, поэтому пора прекращать эти игры.   — Потому что по всем порядкам и законам Тэхен был прав, и ты обязан ему подчиняться, — он мягко, но ощутимо хватает омегу за руки, не позволяя себя больше бить; садится на землю, привалившись спиной к стволу сосны и удобнее устраивая обнаженного омегу на своих бедрах. — Я ставлю благополучие стаи на первое место, Хансон, и ты это знаешь. Порядки для всех одинаковы.  Омега снова начинает дергаться в руках, словно сказанные слова — красное полотно перед глазами разъяренного быка.  — Мне плевать на них и на тебя! Ты выбрал его, его, его! Почему он стал твоим мужем, а не я? Почему он может мне приказывать! Почему ты на его стороне всегда! Я ненавижу тебя, сукин сын!  Он сам замирает, осознавая, что ляпнул, но взгляд не отводит, смотрит в миг потемневшие глаза с толикой страха и сожаления.  — Иногда кажется, что мою доброту ты принимаешь за слабость, Хансон, — звучит совсем тихо. Встает на ноги, отряхивая омегу с себя, но тот мгновенно вскакивает следом. — Еще раз говорю: ты обязан слушаться Тэхена и не смей более обижать омег, кем бы они ни были. Я выбираю тебя, но не знаю, сколько это продлится.  Уходит. Не пытается поговорить, послушать, узнать детали, понять мотивы, продумать план, помириться, а просто уходит в сторону поселения, не находя в себе сил остаться. Это уже их третья большая ссора за последние два с половиной месяца, и каждый раз сюжет один и тот же — Хансон кричит и манипулирует, оскорбляет северного омегу и обещает уйти к другому. И если в первый раз это даже возбуждало и ссора закончилась сексом, в этот раз Чонгук не хочет и не будет плясать под чужую дудку.  Обиженный отсутствием внимания Хансон плетется следом.  — Снова уходишь, да? К нему? Хочешь прыгнуть прямо в его постель и заделать с ним щенят?  — но слова не действуют, и он снова пытается. — Ну и уходи! Ты мне не нужен! В этой стае достаточно других альф, знаешь ли. Крепких и сильных, и члены у них больше!  Но и эта манипуляция не срабатывает, потому что Чонгук игнорирует громкие слова. Хансон не посмеет ему изменить — это лишь слабые попытки привлечь внимание, вызвать ревность, а на деле он не решится, испугается.  Омега остается в лесу один, а заведенный Чонгук уходит к альфам. Нужно успеть решить еще пару задач до ужина. 

;;;

Чонгук и Тэхен вновь пересекаются только за ужином, где многие приветствуют выздоровевшего омегу.  Для всех это был лишь жар из-за смены погоды, поэтому взрослые омеги приносят ему легкие рубахи в качестве подарков и желают крепкого здоровья.  Дживон, седовласый вожак в возрасте, приветствует сына целомудренным поцелуем в лоб.  — Как ты себя чувствуешь, дитя?  — Благодаря вам и Луне. Как ваше самочувствие?  — Со мной все хорошо, я счастлив видеть мир в нашей стае и как ты становишься главным омегой, поддерживая своего мужа и помогая ему.  На это Тэхен лишь коротко кивает и проходит к своему месту за столом, по правую руку от него сидит Чонгук, по левую — счастливый и радостный Чонсын, рядом с ним — не менее довольный Чонхен. Они плотно ужинают, обсуждая повседневные дела быта: что скоро будет сезон сбора урожая или нужно построить еще несколько мостов для удобства. Тэхен слушает внимательно старших и иногда шепчется с Чонсыном рядом. Он чувствует себя прекрасно — гордо и удовлетворенно, потому что показал свое место в стае, защитил самого себя и омегу, лишенного защиты без семьи и пары, и получил поддержку от Чонгука. Их ждет разговор, но он готов к нему.  Где-то через час после долгих рассуждений вожака и старейших, Чонгук и Тэхен, словно сговорившись, встают из-за стола. Чонгук оставляет короткие поцелуи на макушках своих братьев, и почему-то именно сегодня Тэхену хочется повторить за ним: он тоже склоняется к темным головам близнецов и нежно целует их по очереди.  — Спите крепко, хорошо?  Выходят они тоже вместе — возвращаться домой неспешным шагом после ужина как-то безмолвно стало их традицией, словно они крепкая пара, живущая вместе не первый десяток, впрочем, обычно после такого Чонгук все равно хлопает дверью глубокой ночью. Но почему-то Тэхен уверен, что сегодня он не уйдет никуда.  — Расскажешь мне, что случилось у реки?  Теперь, без плещущих эмоций и десятков пар глаз, можно было обсудить произошедшее в спокойной обстановке. Тэхен и не против — Чонгук, как вожак, должен знать обо всем, что происходит, пусть и среди омег, и лучше он узнает напрямую от Тэхена, чем ему перескажут сторонние оборотни. В этом плане деловые отношения они установили едва ли не в первый день.  — Твой омега и его друзья поливали спину Джису мыльной водой, я вступился за омегу, потому что не позволю никому издеваться над слабым, — старается звучать флегматично и бесстрастно, хотя «твой омега» дается тяжело, почти рвет связки. — И если кто-то не будет меня слушаться, я применю силу. Можешь отчитывать или ругать, я понимаю, что ты вступился за меня, чтобы не рушить мой авторитет перед всеми, но я не поменяю своего мнения, — пожимает плечами и смотрит на безлунное небо.  — Я не собираюсь тебя отчитывать за то, что ты выполнял свои обязанности. Ты сделал все правильно, — признает не только правоту действий, но и авторитет и силу омеги. Тэхен невесело хмыкает — ему что, снится это?  Они заходят в темноту дома, и Чонгук сразу же направляется к камину, чтобы разжечь огонь. Тэхен останавливается у дивана и не знает, куда деваться: между ними сложилась неожиданно приятная обстановка,  и хочется остаться, продолжить тихую беседу, может даже пожурить его за не очень хороший вкус в омегах, но при этом что-то внутри останавливает — все разговоры, что случаются между ними, касаются лишь дел стаи, никакой искренности и интимности.  Поэтому, позволив жару загоревшегося пламени облизать кончики пальцев, идет в сторону лестницы.  — Доброй ночи, Чонгук.  — Доброй ночи, Тэхен. 

;;;

На стаю обрушивается настоящий тайфун на следующий день — ранним утром, едва солнце становится заметным за высокими кронами крепких сосен. Многие заняты повседневными делали, и так случилось, что Чонгук и Тэхен оказываются недалеко друг от друга: омега собирает черешню вместе с Чонсыном и Чимином, а альфа в стороне с другими плетет рыболовные сети. Все заняты своим делами, стоит приятный гул из голосов и других мелких звуков, когда возникает он.  Хансон выглядит так, словно не спал всю ночь — отливающие красным волосы взлохмачены, одной серьги нет в правом ухе, одежда примята и словно надета в последний момент. Но самое главное — он пахнет сексом и альфой. Такое не в первый раз, да и многие могут нести на себе феромон своей пары после близости, это никак не порицается.  Но проблема в другом.  Хансон не пахнет Чонгуком.  Тэхен, повидавший Хансона в таком виде не раз и не два — кажется, омеге нравится показывать всем и в особенности названному мужу, с кем в действительности проводит ночи будущий вожак.  Но он не пахнет амброй или мускусом — этот феромон Тэхен уже хорошо знает. От него несет кислым цитрусом.  Мгновенно Тэхен и, кажется, все остальные обращают внимание на Чонгука, пока омега расслабленно плетется к кучке омег под широким кроном дуба, словно не замечая пристального внимания. Этот безумный омега изменил будущему вожаку.  Хансон изменил Чонгуку.