Он полюбит все твои трещины.

***

—Пора вставать! Тихо говорил чей-то голос. Но Ваня понял, что это всего лишь свеча догорела до своей точки и игла упала в тарелку со звоном. Он вздохнул и поднялся, оглядев свою комнату с кучей пыли. Да уж. За 5 лет одиночества он осунулся. Лишь один раз он смог повидаться с любимым. И теперь этот день мучал его. Хотелось, еще. Еще прикосновений. Еще поцелуев. Еще того, что его шершавые пальцы дотронутся до лица, до шеи, до бедер. Признаться, Пущин довел свои пальцы до состояния того, что с них сыпалась омертвевшая кожа, лишь бы думать о том, что это — его ужасно притягательные руки. Каждый раз он закрывал глаза, представляя в голове эти глаза и полукривую улыбку с треснувшей губой. Хотелось увлажнить. Поцеловать, зализать рану. Но ему пришлось подняться. Он уронил одеяло на пол, но не поднял. Только случайно запнулся об него и махнул рукой, уйдя в ванную. Пущин сделал перестановку настолько, что это было уже не похоже на его прежний дом. Все стало мрачнее. Комната, где раньше была ванная превратилась просто в склад вещей. А раковина теперь стояла там, где раньше была гостиная. Хотелось такой перестановки, чтобы не думать о том, что когда-то он был счастлив. Но была одна комната, куда он не заглядывал все пять лет после этого. Где был сломан замок у двери, где ручка слегка стала косой. Сегодня. Сегодня он зайдёт..

«Сегодня он увидит то, чего не видел на протяжении пяти лет.»

Его по инерции повело туда. После умывки лица он осторожно открыл дверь и заглянул туда. В нос пробился легкий запах того человека, которого он так долго не видел. Ваня закусил нижнюю губу и сглотнул. Ком в горле застрял огромным шаром, которые не проталкивался глубже. Хотелось вывернуть себя наизнанку. Но он не мог. Он подошел к письменному столу и сдул пыль с него, закашлявшись. Открыл ящик. Первый, второй, третий. В третьем нашел набор всех их писем из Лицея. Поднял одно.

«Двадцатое сентября.

Саша, прости меня за то, что я был таким дураком. Je n'ai jamais voulu t'offenser.Мне было так стыдно все эти дни. Когда ты перестанешь ходить таким хмурым, я приду к тебе ночью в комнату и зацелую так, что потом ты не будешь просить моих поцелуев несколько лет. Но все же, ты обижен на меня? Без тебя всегда одиноко.

Ваня. Ton homme préféré!» Пущин сжал письмо в руке и засунул в стол, захлопывая с такой силой, что заболела рука. Он не осознавал, что горячие слезы текут по лицу. Он плюхнулся на идеально заправленную кровать возлюбленного, скомкав одеяло и сворачиваясь в позу эмбриона, плача в одеяло, которое оставило едва уловимый аромат того, с кем он хотел провести оставшуюся жизнь. Его больше не интересовали балы, друзья и выпивка. Остальные его понимали. Иногда приходили для поддержки и обнимали его. Но объятия были не теми. Не такими, когда твою голову прижимают к плечу и трогают за затылок, когда тепло шепчат на ухо о том, как любят тебя. Может быть, иногда он думал о том, чтобы покончить с этим. Но он хотел дождаться. Саша обещал, что приедет. Иногда от него доходили письма, спустя недели. Это был единственный признак, что он жив. Ваня никогда не отвечал на них, потому что разучился спокойно держать перо в руке. Но Саша знал, что Пущин сохраняет их и во время самых сильных истерик прижимает их к груди и целует эти письма, ведь этого листка касался Саша. А сейчас, скомкав одеяло Ваня перевернулся на спину, смотря в потолок. Его уже давно перестало что-то интересовать. Дамы вызывали у него отвращение, а в остальных он пытался найти частичку любимого человека. Но никогда не находил. В алкоголе, совсем редко, он мог забыться. Но от этого было еще хуже. Потому что после этого он начинал осознавать, что он опять в этой реальности. Там, где его нет. Там, где больше нет того света, который светил раньше.

***

—Как ты сегодня, скажи? - Данзас лениво проходил в дом, стягивая обувь. Пришел он с сумкой тряпок и разных принадлежностей для уборки, потому что Пущин не мог пересилить себя и наконец-то убраться. —Не знаю. - Он стоял перед ним, опустив потускневшие глаза. —Кюхельбекер приезжал к нему. Говорит, зарос. А он его еще мелким помнит. —Понятно. - Ваня кивнул, сглатывая. Невыносимо слушать об этом. Но еще держится. —Ладно, прошу прощения. - Костя улыбнулся уголками губ и похлопал друга по спине. - Встретитесь вместе, встретитесь. —Я боюсь, что он будет уже не тем. —Если он тот, с кем тебя связала судьба, ты полюбишь его новым. И плевать, кем он станет. - Данзас осторожно сказал. - Я заплатил. На 3 года раньше отпустят. —Что? - Ваня остановился посреди коридора, где они шли. И ушам поверить не мог. Увидеть родного человека уже через три года.. Ване они казались уже такими жалкими, по сравнению с пятью годами хандры и страданий. —Учитывая, что работник из него так себе.. «хозяин» его рад был увидеть на его месте нового работника. Ваня слабо улыбнулся, прикусив нижнюю губу. —Похоже на него.. Но он переживал, будет ли любить его Саша? Тем, кем он стал сейчас? Брился Жанно тогда, когда борода начинала мешать есть, а за уборку он платил друзьям, потому что не был в силах подняться и зайти в ту злостную комнату. Хотя, им тоже было тяжело. Не видеть человека, который когда-то каждый день бегал рядом и рассказывал о том, как отбыл в карцере и что написал в новенькой эпиграмме.

***

На самом деле, последние три года выдались самыми тяжелыми. Ваня жил на неопределенную сумму денег, которой часто не хватало на нормальное пропитание. Он слегка исхудал, ссутулился и осунулся. Его глаза стали впалыми, а скулы, некогда закрытые еще детскими щеками, тоже стали видны. Пущин пытался не унывать, но выходило крайне трудно. Цифра возраста только перевалила за двадцать пять, а он выглядел в два раза старше. Потому что боялся. Боялся потерять самое дорогое, что у него есть. И он готов был ждать. Но ему страшно. Ему страшно больше не услышать этот заливистый смех, этот веселый голос, в моменты ночей переходящие на жаркий шепот. Он никогда не понимал, как он может быть таким разносторонним? Как в одном человеке таится столько разных и противоречивых чувств? Бояться — это нормально. Ради того, кто действительно любим. —Осталось недолго. - произнес Ваня, читая письмо Саши вслух.

«Моему самому милому возлюбленному!

mon trésor, я мечтаю увидеть тебя. Мне так интересно узнать, как же ты изменился. Видеть тебя лишь два раза за эти восемь лет стали для меня самым страшным кошмаром, которые никогда не снились. Я мечтаю увидеть тебя. Наверное, тебе, мой дорогой, совсем не понравится, каким я стал. На меня навалилась тонна работы, но по приезду я обещаю прочитать тебе каждый стишок, сочинённый для моего прекрасного Жанно. Я никогда не говорил о том в слух, но, может быть, нам стало бы легче, проведи мы вместе в кровати ближайший месяц? Я не хочу отрываться от тебя. Я хочу слиться с тобой в одно тело. В одного человека.

Я обещаю приехать к тебе этой же весной. Пожалуйста, не отвергай меня, мой милый. Когда мы увидимся, я брошу все свои вещи и запечатаю тебя в своих объятиях.

До встречи, мой маленький Пущин. Хотя, я хотел бы видеть на этом листке свою фамилию.» Последние строки заставили Ваню залиться краской. Интересно. Очень. Пущин никогда не стеснялся письма Саши. Там ведь.. Да, эротический подтекст. Но не будет же он в самом деле маяться таким? Это.. это странно. «Я же сам довел пальцы до состояния трещин, лишь бы мне казалось, что эти пальцы принадлежат ему. Я дурак?» «Да, дурак.» — отвечал внутренний голос, не похожий ни на чей. «Но я люблю его.» «Любовь может быть и без сопровождения сексуального подтекста.» Ваня на это промолчал, прижав письмо к груди. Говорят, весна самое счастливое время года.