Институт Благородных Девиц

В этом году весна не задалась. На Урале это частое явление: никогда не знаешь, чего ожидать от погоды, и никогда не доверяешь прогнозам. Здесь на одной автобусной остановке можно встретить даму в меховом пальто и парня в шортах и сланцах. Здесь ты загораешь на пляже Верх-Исетского водохранилища в последний день майских праздников, а на следующее утро плетёшься на остановку через свежие сугробы по колено. Вот и эти промозглые дождливые выходные Марина провела взаперти — в компании умных книг по философии. Весь семестр она отмалчивалась на семинарах из страха ляпнуть глупость или не суметь связать двух слов, поэтому знала: автомата ей не видать. Придётся зазубрить хотя бы небольшую часть этой непонятной мути и позориться перед преподом — хотя бы не перед всей группой. После школы она выбрала филфак — и, на удивление, ей это вполне подходило. Тихая и скромная, Марина нашла свою отдушину в книгах и сравнивала собственную тонкую душевную организацию с характерами персонажей романов. И хотя ораторское искусство и публичные выступления давались ей тяжело и были для неё стрессом, преподаватели видели в ней потенциал литературного критика, а одногруппники уважали её за сдержанность и относились к ней даже с неким трепетом. Ей было комфортно в мире, где человека ценят за интеллект, искренность и умение быть собой, а не за джорданы и стремление самоутвердиться во что бы то ни стало. Но чёртова философия… Покончить бы с ней скорее и забыть как страшный сон. Так, заново: «Хайдеггер раскрывает фундаментальную характеристику человеческого бытия — осознание собственной смертности, что заставляет человека по-настоящему быть, а не просто сущест…» Марина изо всех сил старалась сконцентрироваться на ненавистной тягомотине, но внезапно её потревожил припев нашумевшей песни Take Me to Church, стоявший на звонке её четвёртого айфона, и заставил машинально вздрогнуть. Это был Дима. Марина про себя закатила глаза и неохотно взяла трубку. — Алло? — Здарова. Ну чё, я на сегодня закончил. Погнали прогуляемся часок? Дима по-прежнему был её парнем. Они были вместе уже шестой год. Первые отношения, которые зародились ещё в школе. Многое было пройдено, но даже близорукому было бы очевидно: их пути давно разошлись, и эти двое жили в параллельных мирах. Марину окружали люди, с которыми можно было обсудить инди-поп и то, что Екатеринбург так-то тоже вполне культурный город, если не выезжать за пределы центра. Она мечтала переехать в северную столицу, купить квартиру с высокими потолками и открыть собственное небольшое издательство. Периодически подрабатывать преподаванием для души. Выращивать цветочки на подоконнике, завести собаку, а потом и детей. Дима же особо не изменился. Его мир был ограничен работой в автомастерской, катками в Counter-Strike после смены, пивком с товарищами по вечерам и маминым борщом. Хоть Тамара Григорьевна и утомляла его гиперконтролем и чрезмерной эмоциональностью, съезжать он не стремился: зачем платить за съём жилья, когда дома уютно, бесплатно и не надо готовить? Очень удобно и практично. И хотя Марина порой пилила его просьбами снять отдельную квартиру и съехаться — в надежде, что когда-нибудь он всё же изменится и повзрослеет, — всегда находилась тысяча причин, почему на данный момент это невозможно. То денег мало, то нормального жилья нет, то работа нестабильная, то маме надо помогать с сестрёнкой. Дима, впрочем, не видел совершенно никаких проблем в их отношениях. Он искренне недоумевал: зачем Марине журавль в небе, если есть синица в руках? Своя, понятная, проверенная временем. Закончит свой институт, устроится куда-нибудь в архив или библиотеку, переедет к Диме. Выйдет замуж, родит, уйдёт в декрет. Если что — мама рядом и всегда поможет. Он работает, не бьёт, не изменяет, заботится. Что ещё ей нужно? Его лишь печалило, что она перестала разделять его интерес к компьютерным играм. Марина же чувствовала: и тащить тяжело, и бросить жалко. Этот всепоглощающий стыд был ей просто невыносим. Стыд даже не за него перед приятельницами-филологинями, а перед самой собой. Стыдно было признавать, что Дима перестал быть ей по-настоящему интересен. Нет, он совсем не был плохим. Наоборот — и в этом была вся мерзость. Он добрый. Искренний. Стабильный и предсказуемый. И пусть он не знал, кто такой Хайдеггер, и произносил его как «этот твой Хайденгер», зато помнил, что её любимая пицца — «Фридей» и что в девятом классе она сходила с ума по Лере-ранетке. Ну и как такого бросить? А точно ли она сможет найти другого? Да, её товарищи с потока могли подобрать любые слова, чтобы поддержать её стремления, и были способны оценить полёт её мысли в сочинениях. Но когда она роптала на то, что у неё осталось сто двадцать рублей на гречку, а до стипендии ещё дней пять, ей отвечали, что она сильная и обязательно справится со всеми жизненными невзгодами. Дима бы в такой ситуации вообще ничего не сказал. Просто заботливо принёс бы ей картошки, морковки, маминого борща в контейнере или, если недавно пришла зарплата, целую шаурму. Может, это и есть та самая настоящая взрослая любовь? А духовные потребности можно закрыть и с подругами? Эти сомнения и метания из стороны в сторону тяготили, словно гиря на ноге. — Прости, не могу. Мне надо готовиться. — Зачем? Ты же умная типа. Она не находила слов для ответа. С одной стороны, это было комплиментом, с другой — демонстрировало полное непонимание проблемы со стороны Димы. Конечно, ковыряться в двигателях много ума не надо, неприятно подумала Марина и тотчас же устыдилась того, что в какой-то момент начала позволять себе так презрительно думать о близком человеке. — Это так не работает. — Ну проветришь голову, а то всё сидишь как эта. — Как кто? — Ну ты поняла. Марина поняла. Поняла, что он опять ничего не понял. — Давай хотя бы на часик. — Хорошо, давай. Только правда ненадолго. — Я соскучился. Оденься теплее и возьми зонт. И это было нечестно. Потому что он сказал это искренне: без претензий, без упрёка. Марина тут же почувствовала себя виноватой вдвойне — и за философию, и за мечты о Петербурге, и за то, что ей стало тесно рядом с человеком, рядом с которым она когда-то краснела от одной его улыбки на последнем ряду кинозала. Нечестно было держать рядом человека лишь потому, что он оставался единственным мостиком между ней нынешней и той маленькой Мариной, которая была бесконечно счастлива от того, что в её жизни есть кто-то, кто принимает её по-настоящему: с её застенчивостью, наивностью, неловкостью и смешной угловатостью. Нечестно было раздражаться на его простоту и мысленно уходить к загадочному смазливому брюнету с потока, а потом соглашаться на очередную прогулку просто потому, что страшно остаться без того, кто скажет одеться теплее. Она осуждала тех, кто использует других, но ещё не нашла в себе силы признаться самой себе, что сама была такой. _________ Марина решила особо не заморачиваться и по-быстрому нацепила своё зелёное пальто, очки, которые были ей, по большому счёту, без надобности, серьги в форме совы и шарф-снуд — на случай, если под вечер станет ещё ветренее. Дима ждал её у подъезда. В чёрной ветровке с капюшоном, эйрмаксах и с руками в карманах. Увидев Марину, он улыбнулся — просто, открыто, не так самодовольно, как парни из её вуза. И в этом был весь он. — О, ты чё такая деловая сегодня? Училкой решила заделаться? — спросил Дима. И в этом тоже был весь он. — Обычная я. Марина попыталась улыбнуться, изо всех сил скрывая раздражение. — Ну да, обычная. Как эта… которая в «Симпл-кофе» с книжкой сидит и в инстаграм фоточки выкладывает. Типа читать любит. — Понятно. — А чё я такого сказал? — Ничего. Они молча пошли вдоль Гражданской улицы, пытаясь обходить лужи в дорожных выбоинах. Уже давным-давно никто из них не уточнял, куда они идут, потому что ответ был на поверхности: все дороги ведут на площадь 1905 года. Вечер был серый, тёмный, угрюмый и совсем не майский. Такой, в который хотелось не город шагами мерить, а завернуться в плед и напрочь отказаться от взаимодействия с социумом. После непродолжительного молчания и пары дежурных реплик ни о чём Дима начал рассказывать про работу. Про то, как мужики загуляли и не вышли на смену, как они с Серёгой заваривали доширак в чайнике и как его после смены звали посидеть у кого-то на квартире, но он сказал, что ему надо к Марине. Марина слушала. Кивала. Задавала вопросы: «А он чё?», «А ты ему чё?», «А дальше?» Дима оживлённо жестикулировал, пародировал голоса коллег и клиентов, местами матерился. В начале их отношений ей нравилась его живость и непосредственность. Ведь нас цепляют в людях те качества, которых нам не хватает в нас самих. Сейчас же она ловила себя на том, что легко выпадает из линии Диминого повествования и погружается в собственные мысли и заботы. Так, надо будет ещё по пути домой купить «Гринфилд» и «Орео». Наконец-то их стали продавать и в обычной «Монетке», а не только в этих магазинчиках с заморскими сладостями по 450 рублей. — А, да, продолжай, конечно. Я слушаю. — А ты-то как? Как учёба твоя? — наконец спросил Дима. — Да никак. Философия эта меня в могилу сведёт. Вообще не понимаю, как это сдавать. Казалось бы, элементарные вещи, но с таким количеством заумных терминов, непонятно для чего созданных. Экзистенциализм, стоицизм, бытие, подлинность, неподлинность… — Лол. Марина чуть оживилась, но быстро спустилась с небес на землю. — Да не парься, сдашь ты всё. Посмотрев на него, она поняла, что дальше развивать тему бессмысленно. Не то чтобы ему было неинтересно — ему просто нечего сказать. — Может, по кусочку пиццы? — предложил он, словно не зная, какими ещё способами можно проявить участие. — Как раньше. У него всё просто: голодная — поешь, устала — отдохни, не хочешь идти на пары — не иди, скучно — поиграй в компик, грустно — не грусти. В этом было много заботы и логики, но совсем не было места для вопросов, которые нельзя решить действием. — Спасибо, я не голодная. — Нет, спасибо, я не голодный! — процитировал Дима уже довольно бородатый мем. Он вообще часто шутил там, где просто не знал, что ещё сделать. Он замечал, как Марина сидит рядом с ним, а сама улыбается в телефон; как постоянно говорит, что устала, но моментально оживляется, когда встречает кого-то, кто может поддержать интересующие её темы; как говорит про поездку в Петербург с бóльшим благоговением, чем когда-то про Новый год вместе. Он не мог спросить: «Ты меня больше не любишь?» — потому что этот вопрос сразу делает тебя каким-то слабым и проигравшим. Не мог сказать: «Меня пугает, что ты отдаляешься», — потому что ему подобные слова и в голову не приходили. Поэтому он отчаянно пытался вернуть то самое «как раньше». И снова молчание. Раньше в нём было спокойно и комфортно. А теперь — пусто. И эта мысль прозвучала так тихо. Без драмы, без надрыва и киношной трагедии. Просто пусто. И холодно. — Питер этот твой, — пробурчал Дима, с лёгкой злобой пнув мокрый камушек на пути. — Реально туда уехать хочешь? Марина напряглась. Сейчас он опять возьмётся за своё. — Не знаю. Думаю об этом. — А зачем оно? Что тут дожди и слякоть, что там. Только там дороже. — Дим… Она понимала, что бесполезно пытаться что-то ему объяснить. — Ну я серьёзно. Тут же тоже нормально. Здесь есть всё, что нужно для жизни. И он не давил, не запрещал и даже был не против поехать с ней, если уж она так сильно этого хочет. Просто пытался прибить к земле её мечту, чтобы она была рядом с ним, а не летала где-то в облаках на недосягаемой для него высоте. Марина смотрела на него, и горечь наливала свинцом её сердце. Дима всеми силами пытался вернуть её туда, где ему понятно, как жить и что делать. А она уже никогда не смогла бы туда вернуться, даже если бы очень захотела. — Дим, я всё же домой. Мне правда готовиться надо. — Уже? — Да. Увидимся. — Давай провожу. — Не нужно, тебе ведь не по пути. Казалось, в тот момент даже Диму, обычно не склонного искать везде подтекст, охватила едва уловимая тревога. — Ну ладно. Пиши. ____________ По возвращении домой Марину встретили звенящая пустота и тёмный коридор. Мама была на ночном дежурстве, значит, вечер обещал быть долгим. Она с трудом стащила с ног мокрые вансы и зашла в свою комнату. Томик Хайдеггера лежал на столе, раскрытый на том же месте, корешком вверх. Марина резким движением смахнула его в угол стола и включила компьютер. Читать она не могла. Точно не сегодня. Время ещё есть. Хотелось плакать. Нет, зарыдать, как ребёнок, — от отчаяния, бессилия и страха перед будущим. Но железный нрав Валерии Игоревны, женщины, способной одним взглядом остановить истерику, научил её не раскисать и держать нос по ветру. Старательно отгоняя от себя тревожные мысли, она открыла главную страницу ВКонтакте. Взгляд сразу же упал на вкладку: Сообщения: +1 Арсений Котов привет! я начинающий поэт, подписывайся на мою группу, если интересно буду безумно благодарен :3 https://vk.com/senya_ne_molchi Обычно она не отвечала на подобный спам. Кто знает, что это за подозрительная ссылка? Да и чужие письмена сомнительного качества её, откровенно говоря, не особенно интересовали. Марина положила пальцы на клавиатуру. Долго сидела, вглядываясь в пафосное название группы, собираясь отправить сухое «спасибо, неинтересно», но зачем-то открыла ссылку и чуть пролистала вниз. если все звёзды, эти надменные кнопки на чёрном пальто вселенной, оторвутся и покатятся по крышам неслышно, если птицы забудут дорогу на юг, художники — зачем им кисти, а поэты забудут, где ставить запятые в своих грустных письмах и мыслях, если рухнет весь мир и рассыплется в прах мирозданье, это будет всего лишь мгновенье, лишь пустое воспоминанье, потому что вся вечность — это просто бескрайний простор, и даже космос оставит меня на вечном игноре, если в конце него не встречается мне твой взор. Очередная графомания, подумала Марина. Сколько здесь неуместной грандиозности и трагедии уровня личного дневника восьмиклассника. Подписываться она не горела желанием, однако из странной солидарности с так называемым коллегой оставить сообщение без ответа не могла. — «Космос оставит в игноре» — это сильно. Ему ты тоже ссылку на своё творчество отправил? — ахах — это абстракция — Сейчас любой набор слов можно назвать абстракцией 😄 — я в основном найтивыходом вдохновлялся. слышала такого? — Это у которого киты умирают в лужах бензина? — да, и не только — Ну слышала что-то такое, да. — в среду в доме печати будет вечер примерно в таком стиле. стихи, акустика, всё в этом духе. если тебе такое заходит, пригоняй) — Скинь ссылку на встречу. Подумаю пока. Марина открыла страницу встречи. Тридцать семь участников, афиша с чьим-то силуэтом на фоне многоэтажек. В описании обещали стихи, акустику, свободный микрофон и возможность услышать голос своего поколения. Последнее звучало невыносимо претенциозно. Оттого и заманчиво. Она нажала «Возможно пойду» — уж точно не из интереса к Арсению, аватарку которого уже через десять минут забыла. Скорее она отчаянно хотела оказаться среди тех, кому хотя бы не нужно объяснять, что вообще такое абстракция.