First, Do No Harm

Горячая вода хлестала по плечам, по спине, по затёкшим рёбрам. Почти кипяток. Кожа мгновенно краснела, покрывалась мурашками, потом привыкала — сдавалась, немела. Май стояла, упершись лбом в холодный кафель, и не двигалась. Пар заполнял лёгкие, вытеснял мысли — все, кроме одной: «Ты ничего не добилась». Комок горечи сжимался в груди, подступал к горлу, душил до слез. Она стукнула кулаком в стену — глухо, без силы — и медленно сползла на колени. В этом доме было до боли одиноко. Редкие визиты дяди и Кэрол не могли заполнить пустоту, оставшуюся после смерти отца. Раньше здесь жизнь била ключом: по утрам внизу гремел телевизор, и отец комментировал новости в своей неподражаемой манере — едко, смешно, по-домашнему. Теперь телевизор молчал. Тишина в доме стояла такая плотная, что, казалось, её можно потрогать. Она давила на уши, на виски, на грудь. Май боялась выходить из своей комнаты. Пока она внутри — мир ещё выносим. Но стоило переступить порог — и длинные тени в углах коридора будто тянули к ней когтистые лапы. Она знала, что это просто игра света, просто расшатанные нервы, но знание не спасало. Если бы она не цеплялась за логику, то давно поверила бы, что за ней следят. Что чудовища ждут. Что они просто выжидают удобный момент. Из комнаты раздался плач. Май сжала зубы. Её сыну, маленькому Ною, был всего месяц, но он уже полностью подчинил себе её жизнь. Хронический недосып извратил восприятие мира: граница между кошмаром и явью истончилась до прозрачности. Мальчик засыпал только у неё на руках, жадно цепляясь крошечными пальцами за остатки её тепла. Но стоило переложить его в кроватку — тишина взрывалась истошным криком. Если ей везло, он спал один минут тридцать. Эти полчаса пролетали как вспышка — она даже не успевала закрыть глаза. Время неслось неумолимо и одновременно тянулось как смола. Единственной отдушиной были смены в кофейне: так можно было доверить ребёнка другому человеку и на несколько часов забыться. С этим справлялись двое. Кэрол — напарница по кафе, которая в свои выходные сидела с Ноем, не безвозмездно, но с неизменной теплотой. И старая соседка, бабка Грета, бравшая за посиделки сущие копейки. В такие дни Май была почти счастлива: она временно избавлялась от парализующего ужаса, от глухой, постыдной злости на собственное бессилие, от звука детского плача, который преследовал её даже в тишине и работала. Май качнулась вперёд, уперлась головой в стену и тихо завыла. Ей было бы легче — определенно легче, — если бы её бывший имел голову на плечах и хоть каплю совести. Если бы не оставил её одну на третьем месяце беременности, когда она ухаживала за умирающим отцом, а после его смерти разбиралась с ворохом документов. Теперь она счастливая обладательница дома, кредит за который выплачивать ещё несколько лет, и отсутствия стабильной работы. Специализация, по которой она обучалась в стране матери, здесь не котировалась и надо было заново начинать переобучение, чтобы работать в Португалии по профилю. Там она могла бы работать медиком на станции скорой помощи. Здесь её удел — перебиваться сменами в кофейне и ночном клубе, лишь бы платить за дом, за еду и отчислять средства на содержание старшей дочери. Ха-ха-ха, история повторяется, да? Телефон разразился противной мелодией. Грета.

***

Грета была на вид суровой пухлой женщиной с высоким пучком седых волос и круглым лицом. Её карие глаза, казалось бы, тонули в складках морщин и нависших веках, но внешность была обманчива. Грета оказалась той самой пожилой дамой за семьдесят, что идёт в ногу с современным миром: одевалась в простые ситцевые платья (хвасталась, что шила их сама по старым книгам, привезённым из-за границы ещё её отцом), носила имиджевые очки в широкой оправе и всегда была в туфлях на каблуках. Простеньких, невысоких, но смотрелась она для своего возраста шикарно. Едва войдя в дом, она элегантно сняла туфли и направилась на кухню. Май уже сушила голову и параллельно варила ей кофе. — Май, там ветер холодный, просуши голову как следует. — Грета уселась за стол и поёжилась. — Казалось бы, соседи, а такое ощущение, что шла до тебя сквозь Антарктику. — Д-да. — Май отключила кофемашину, протёрла форсунку и поставила чашку на стол. — Пожалуйста. Грета улыбнулась, помахала руками над чашкой, вдыхая аромат. — У тебя такой же хороший кофе, как у Оливера. — Она тут же добавила, не желая тревожить память о почившем: — Сегодня в кофейне допоздна? — Да, с Кэрол закрываемся. — Май протёрла стол от остатков перемолотых зёрен и стряхнула крошки в раковину. — И завтра так же, только с утра выхожу и до закрытия. Она ещё раз взмахнула тряпкой, бросила её в раковину и поднялась к себе. Быстро досушила волосы, собрала их в косичку — небрежную, с выбившимися прядями, — но время поджимало, и надо было торопиться, чтобы не опоздать на работу. Выйдя на балкон, она невольно поёжилась и плотнее запахнула полы лёгкого кардигана. Ветер здесь, на побережье, по утрам всё ещё оставался дерзким и колким. Она обхватила плечи руками, подставляя лицо первым, ещё робким лучам солнца, и замерла, вглядываясь в просыпающийся внизу город. На работу она пойдёт в пальто. Определённо. Там, далеко на оставленной родине, начало мая всегда ощущалось иначе. Стоило закрыть глаза — и она почти физически вспоминала резкий, дурманящий аромат черёмухи, который упрямо пробивался сквозь затянувшиеся холода. Там сейчас только-только распускались первые упрямые тюльпаны, а вишнёвые сады замирали в ожидании хрупкого тепла, готовые вот-вот взорваться белой пеной. Весна дома всегда была борьбой, долгим и трудным пробуждением от тяжёлого зимнего сна. Здесь же, в Португалии, весна не боролась — она праздновала. Она была мягче, увереннее и несравненно красивее. Взгляд скользнул по соседской стене, густо заросшей пышной бугенвиллеей, чьи малиновые цветы уже вовсю горели на солнце, споря яркостью с черепичными крышами. Воздух, несмотря на утреннюю свежесть, был пропитан тонким ароматом цитрусовых деревьев и далёких, зацветающих на холмах глициний. Эта земля не знала долгого оцепенения, и весна укутывала её бережно, раскрашивая улицы в такие глубокие, сочные тона, о которых на севере в эту пору можно было только мечтать. В такие моменты казалось, что в мире ничего нет — только она и этот прекрасный миг, в котором она растворялась. Но потужное кряхтение младенца из комнаты напомнило ей, что она находится в жестокой реальности и ей пора на работу. Бросив взгляд на улицу, вдоль которой вовсю цвела глициния, Май вздохнула и вернулась в дом. — До вечера, моя маленькая радость. — Она наклонилась над кроваткой и поцеловала Ноя в лоб. Косичка защекотала ему нос, и мальчик сразу замахал руками и ногами; округлое лицо начало краснеть, а губы задрожали. Май поджала губы, подхватила сумку и быстро выскользнула из комнаты, пока он не разразился плачем в полную силу. — Лёгкой смены, Май, — попрощалась старушка Грета, кутаясь в вязаную шаль. Май обернулась и кивнула — благодарно, но без улыбки. На искреннюю, полную жизни улыбку уже не было сил. Она поправила воротник пальто и быстро зашагала в сторону кофейни. Улица встретила её колким утренним ветром. Солнце уже поднялось над черепичными крышами, но тепла не прибавилось. Где-то в вышине кричали чайки. В воздухе пахло цитрусами и глицинией — сладко, приторно, почти до тошноты. Она не замечала этой красоты. Она шла, глядя под ноги, и думала только о том, что смена будет долгой, что Ной опять не даст ей спать полночи, что синяки под глазами от недосыпа становятся всё темнее, и скоро люди будут шарахаться от неё в страхе. Сумка оттягивала плечо. Тяжёлая. Не только из-за турникета, бинтов и фонарика, которые она таскала по старой фельдшерской привычке. Там лежали две стеклянные бутылки с сиропом — клубничным и карамельным. Дядя Натаниэль списал просроченную партию и разрешил забрать домой. Май хотела добавлять сироп в кофе — маленькая радость, встроенная в безвкусную жизнь, — но из-за усталости забыла выложить бутылки вчера. Она не помнила, когда спала нормально. Последние несколько дней — урывками, по два-четыре часа. Ребёнок только адаптировался к внешнему миру и плакал буквально от всего. Глаза жгло, будто под веки насыпали песка. Каждый звук ввинчивался в череп: плач, шипение пара, звон монет, смех. «Но это же пройдёт, верно? — убеждала она себя из раза в раз. — Надо просто перетерпеть». Погрузившись в мысли, она чуть не поскользнулась на ровном месте и зачертыхалась. Под ногами были раскиданы рекламные листовки. Май хмыкнула. «The Freak Circus, — прочла она. — Ужасное название для места, которое должно дарить радость, не так ли?» Последние дни по городу ходили слухи, что прибыл гастролирующий цирк, и Май даже обсуждала с Кэрол возможность как-нибудь туда сходить. Май — чтобы отвлечься, а Кэрол… чтобы тоже отвлечься: у самой бразильянки были дома проблемы, и делилась она ими неохотно. Однако планы накрылись медным тазом, едва девушки посмотрели на ценник. Для Май, считавшей каждую копейку, это были непосильные траты, а у Кэрол не было возможности заплатить за двоих, даже в долг. И всё же Май было интересно. Необычный тёмный стиль, так отличающийся от классических клоунов с круглыми красными носами и радужными париками, обещание номеров вроде танцев с тенями и акробатических выступлений — всё это манило. А ещё вспомнить детство: есть попкорн и сладкую вату, играть на маленьких аттракционах… Когда-то они ходили в цирк с мамой и папой; там были акробаты и номера с тиграми. Теперь это казалось сном. Она шла через пустой переулок и даже не заметила бы их, если бы не хриплый окрик: — Ты чё, клоун, глухой? Я тебя спросил, чё ты тут забыл? Май подняла воспалённые глаза. В нескольких метрах от неё, у обшарпанной стены, сидел на земле человек. Утренний свет выхватил его из тени — странного, чужого, будто сошедшего со старинной гравюры. Красное пальто с золотыми узорами поверх чёрной туники, перехваченной золотым поясом. Странная шапка с тремя длинными концами, унизанными колокольчиками. Всё это красное, чёрное, золотое кричало о каком-то забытом карнавале и совершенно не вязалось с грязным переулком. Чёрные перчатки обтягивали руки, длинные сапоги с загнутыми кверху носами довершали образ — нелепый и жутковатый. Другой мужчина, выше и крепче, навис над ним. — Эй! — Он пнул сидящего. — Проваливай отсюда, урод! — Ты вообще говорить умеешь? Или ты немой? — Его приятель замахнулся для удара. И Май сорвалась. Это не было храбростью. Это был взрыв. Трое суток без сна. Три года без помощи. Целая жизнь, в которой она не могла ни на кого положиться, спрессовалась в одну раскалённую точку в груди. Точка лопнула. Невозможно стоять на месте и позволять творится произволу. — УБЛЮДОК! — её голос треснул по швам и сорвался на визг, но она не остановилась. — Ты что творишь?! Он же тебе не отвечает! Он просто сидит, а ты бьёшь?! Ты, мразь, беззащитных бьёшь, да?! Мужчина дёрнулся на крик и развернулся всем телом; в его глазах мелькнуло что-то пьяное и злое. Май не думала. Рука сама взлетела вверх и швырнула сумку. Ремень сорвался с плеча, сумка описала короткую тяжёлую дугу. Бутылки внутри глухо звякнули — клубника и карамель, просроченная сладость, которая никому отныне не достанется. Сумка не долетела. Мужчина выставил руку, дёрнулся вперёд, и его кулак — размашистый, пьяный — с хрустом впечатался ей в скулу. Голова мотнулась вбок; перед глазами вспыхнуло белым, потом чёрным. Тело стало чужим, колени подогнулись мгновенно. Она рухнула, даже не успев выставить руки. Она упала прямо на того, кого они затравили. Плечо ударилось о его грудь. В нос ударил запах пыли, сладковатым парфюмом и чем-то ещё — старым, как театральный занавес. Маска сбилась, обнажив край набелённой щеки. Он вздрогнул под ней всем телом, но не оттолкнул. Его руки дёрнулись — не то подхватить, не то защитить. Он был тёплый. Живой. Дышал часто и рвано. Страшно? Злится? Май не понимала. Висок Май прижался к его плечу. Мир плыл. Скула горела огнём, во рту появился вкус крови. Она попыталась поднять голову и не смогла. Сумка валялась в паре метров; одна бутылка выкатилась и, ударившись о край тротуара, разбилась с тихим звоном. Карамельный сироп растёкся тёмной лужей, густой, как старая кровь. — Погоди минутку, — выдохнула она, не понимая, кому говорит: ему или себе. — Я сейчас встану… — Идиотка! — выкрикнул второй мужчина. — Куда лезешь?! С тех пор как вы появились, люди начали пропадать! Возвращайтесь в ту дыру, из которой вылезли! Первый агрессор не ушёл. Он стоял над ними, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Лицо его побагровело, на шее вздулись вены, и даже его округлый нос картошкой и маленькие глазки-бусинки показались Май нелепыми до абсурда. — Попробуй ещё раз поднять на меня или на него руку, — она подняла голову, хотя мир перед глазами плыл, — и проблем с полицией ты не оберёшься. — Вы все тут… — заговорил он сбивчиво, заплетающимся языком, но громко, почти срываясь в крик. — Вы не понимаете! Люди пропадают, слышите?! Пропадают, и никто ничего не делает! Мой брат пошёл в этот чёртов цирк и не вернулся! Уже три дня! А они сидят тут, — он ткнул пальцем в сторону циркача, — и молчат! Все молчат! Вокруг начали собираться люди. Один прохожий замедлил шаг, другой остановился. Кто-то уже держал телефон у уха — вызывал полицию. Женщина с пакетами из супермаркета громко ахнула, увидев Май на земле. — Мужчина, отойдите от них! — крикнул кто-то из толпы. — Девушку ударил! Вы видели? Он девушку ударил! — Полицию вызвали, полиция едет! — подхватил другой голос. Агрессор завертел головой, загнанный и взбешённый одновременно. Его компаньон уже постыдно ретировался, затерявшись между людей. Пьяный румянец сменился бледностью, когда до него начал доходить смысл криков. Он попятился. — Да пошли вы! — выкрикнул он. — Никому ни до чего дела нет! Цирк этот — там чёрт знает что творится, а вы… вы все слепые! Брат мой… — Голос его сорвался, стал хриплым и жалким. — Брат… Он развернулся и быстро, почти бегом, скрылся за углом, пока толпа напирала. Кто-то побежал за ним, крича вслед. Кто-то наклонился к Май, но она на автомате махнула рукой: мол, всё в порядке, сама. Она не слышала их. В ушах звенело. Чужой крик про цирк, про пропавшего брата, про людей, которым ни до чего нет дела, отдавался где-то на грани сознания, смешиваясь с болью в скуле и запахом карамели. Она лежала на плече человека в маске и чувствовала, как его дыхание стало чуть ровнее. Или ей показалось. Его пальцы всё ещё касались её запястья — легко, едва ощутимо. Май качнула головой вперёд, ведя за собой корпус, и, опираясь на руки, быстро вскочила. Мир тут же провернулся перед глазами — раз, другой, третий, до тошноты, до горячей волны в горле. Она замерла, пережидая. Скула горела. Во рту по-прежнему было солоно. Но она справилась. Выдохнула. Победила. Она взглянула на обескураженного клоуна. Он сидел на земле, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах — тех, что виднелись за прорезями сбитой маски, — читалось что-то среднее между изумлением и непониманием. Май протянула руку. — Я хотела ему хорошенько врезать за тебя. Не люблю, когда бьют де… — Он принял её ладонь, поднялся, и Май оторопела. Она хотела сказать «детей», но клоун оказался высоким — выше неё на целую голову, если не полторы. Она поспешно закончила: — …людей. «Мне спать надо больше, — заключила она мысленно. — Взрослого за ребёнка приняла…» Он стоял перед ней — долговязый, нелепый в своём ярком костюме, который теперь был в пыли. Молчал. Просто смотрел. Май шумно вздохнула, перевела взгляд на тёмное пятно, растекающееся под сумкой, и обратно на мужчину. — Давай я посмотрю тебя? Люди вокруг уже расходились. Полиция ещё не приехала, толпа теряла интерес к уличной потасовке. Кто-то бросил напоследок: «Ну, если сами разобрались…» — и улица почти опустела, предоставив их друг другу. Циркач кивнул. Май подошла ближе и бегло оглядела его. На щеке — или на маске? сквозь трещину? — запеклась тонкая тёмная дорожка крови. Она не была уверена, где заканчивается грим и начинается маска. Она порылась в сумке: всё внутри склеилось в одну сладкую кашу. Бинты, перчатки, фонарик, сменная одежда — всё было залито липким карамельным сиропом. Она выудила упаковку спиртовых салфеток, чудом уцелевшую в боковом кармане. — Сейчас будет щипать. Потерпи. Она аккуратно протёрла ссадину. Он не дёрнулся. Даже не зажмурился. Просто сидел на скамейке, куда она его усадила, и смотрел на неё странным, изучающим взглядом. Май снова нырнула в сумку, перебрала слипшиеся предметы и достала пластыри. Милые. Детские. С розовыми котиками. Последние, что остались после того, как она заклеивала сыну разбитую коленку. Она замерла, разглядывая пластырь в своей руке. Котики. Розовые котики на лице у взрослого мужчины в костюме клоуна. Ей вдруг стало до слёз смешно и до слёз стыдно. — А ты довольно тихий, да? — сказала Май, скорее чтобы заполнить паузу, чем ожидая ответа. Он молчал. Просто сидел и поглядывал на неё, пока она копошилась. Май думала, как бы не поставить в неловкое положение ни себя, ни его, но, переборов терзания, протянула пластырь на раскрытой ладони. Он взял его и наклонил голову, разглядывая, отчего ей стало ещё более неловко. — Слушай, у меня только такой остался. Не обессудь… Она кивнула на сумку, которая изнутри напоминала кашу, потом бросила взгляд на часы. Глаза расширились. — Я уже опаздываю на работу. Она закинула лямку сумки на плечо — мокрую, липкую, пропахшую карамелью. Поправила выбившиеся из косички пряди и уже сделала шаг в сторону кофейни, но обернулась и махнула рукой. — Береги себя, хорошо? Май не стала ждать ответа. Она быстро зашагала прочь, потирая горящую скулу. “Надо больше спать, - повторяла она сама себе. - Больше”