First, Do No Harm

«Дорогая моя, ты выглядишь уставшей. Нет-нет, не оправдывайся. Усталость — это не слабость. Это цена, которую мы платим за то, что мы всё ещё живы. Но знаешь... есть другие способы платить. Более... выгодные. Присядь. Выпей чаю. Давай просто поговорим. По-семейному. Когда ты в последний раз говорила с кем-то по-семейному?»

(с) Элиас Холлиуэй

      Элиас родился в деревне, названия которой уже нет ни на одной карте. Несколько десятков домов, вросших в каменистую землю, точно старые зубы в гнилую десну. Оливковые рощи, тощие козы, виноградники, дававшие кислое вино, от которого сводило скулы. Жизнь здесь была не жизнью — выживанием: медленным, упрямым, без проблеска. От рассвета до заката люди гнули спины на полях, а по воскресеньям молились Богу, который, казалось, начисто забыл об их существовании, пока старик Салазар не вцепился во власть со своим тошнотворным, как разлагающаяся плоть, девизом: «Бог, Родина, Семья». Проклятые священники, дорвавшиеся до кормушки, искренне считали, что свобода и демократия — отрава для португальцев, а нищета и покорность — их главные добродетели. Элиас злобно сплюнул в вязкую пыль.       Слоняясь по Порту-ду-Сониш, где воздух был пропитан солью, гниющими водорослями и едким дёгтем, он размышлял о том, как жестока и несправедлива его участь. Семья Элиаса по деду, Кристиану Холлиуэй, происходила из Великобритании. Дед был преуспевающим молодым кожевником в графстве Нортгемптоншир и должен был жениться, но на его невесту положил глаз богатый юнец обесчестил её, и в приступе слепой, удушающей ярости дед задушил его голыми руками. После он бежал в Португалию, ибо душегубы заканчивали свой путь только на виселице. Здесь и осел: нашёл молодую вдовицу, обзавёлся детьми. Жили скромно. Унизительно скромно, на его взгляд.       Элиас был младшим из четырёх сыновей. Не самым сильным, не самым красивым, не самым любимым. Зато самым голодным. Голодным до денег, до власти, до жизни за пределами этой проклятой деревни. Он глядел на богатых землевладельцев, на их жён в кружевах, на их машины, блестящие лаком, — и ненавидел. Тихо. Улыбаясь. Запоминая. Наступит день, когда он станет самым богатым и уважаемым сеньором и забудет, что такое нужда.       Вечером он возвращался в одинокий дом на холме, где за тяжёлыми дубовыми дверями пахло иначе: острой, удушливой сыростью, дубильной корой и старой, потрескавшейся кожей — ароматом, который дед привёз из туманного Нортгемптона, точно проклятие на подошвах сапог. Элиас сидел на полу мастерской, глядя, как закатное солнце окрашивает стены в цвет запёкшейся крови. В Португалии 1948-го года солнце было безжалостным: оно выжигало католические кресты на холмах и заставляло тени под оливами казаться слишком чёрными, слишком живыми. Дед никогда не выходил на этот свет — прятался в полумраке, расправляя на верстаке коровьи шкуры изуродованными, вечно тёмными от дубильных веществ пальцами. Глядя на него, Элиас недовольно фыркал. Он слишком рано понял: честный труд не возносит наверх — он оставляет тебя на том же поле, где ты родился, только с изломанной спиной и пустыми карманами. Гнить в этой земле он не собирался.       Элиас не верил в магию, в диковинных существ и гадалок, но экзотическая смуглая женщина, чей караван посетил Порту-ду-Сониш, когда он продавал ремни офицерам, выхватила его из серой толпы, завлекла улыбкой и утащила в свой шатёр. Она сразу поняла, какой перед ней человек, и предсказала, что он станет богатым господином. Иноземная бушаш знала, как он положил глаз на Марианну — единственную дочь местного зажиточного землевладельца Антонио Зэррома.       Не красавицу — тихую, болезненную, с вечно опущенным взглядом, которую отец держал взаперти, как фарфоровую куклу, боясь, что любой сквозняк унесёт её хрупкую жизнь. Женихов, желающих просить её руки, было мало, да и тех не подпускали — кому нужна жена, не способная пережить роды?       Но Элиас видел не Мариану — он видел земли её отца. Оливковые рощи. Виноградники. Огромный дом под черепичной крышей, а не под соломенной, как у его родителей. Бушаш подсказала: если он воспользуется её особым отваром и подольёт его в пищу синьору Антонио и его дочери — всё станет его. Плата была проста — одна ночь. Элиас был уверен в себе, но иноземка говорила так убедительно, так сладко, что у него подкосились ноги, и он сам упал в её руки, пока она вела его сквозь грохот барабанов и визг флейт. От той ночи остался лишь укус на предплечье — рваный, воспалённый, точно человеческие зубы вгрызались в плоть с голодной, нечеловеческой силой.       Наутро караван исчез, а воодушевлённый Элиас принялся воплощать план: он ухаживал не за Марианой — за её отцом. Почтительно, терпеливо, многие месяцы втираясь в доверие, помогая с урожаем, говоря правильные слова и улыбаясь правильной улыбкой. Через два года старик называл его «почти сыном». Ещё через год — сам предложил женитьбу. С Марианой Элиас сразу нашёл верный подход: он дал ей то, чего у неё никогда не было, — внимание, нежные прикосновения и слова, от которых она растворялась без остатка. Она полюбила его. Сильно. Слепо. По-другому не умела. Иногда в нём ворочалось что-то похожее на сострадание — ведь бедняжка не ведала жестокой истины: каждое слово было рассчитано, каждое прикосновение — часть плана. Он не любил её. Они поженились в 1952-м. Через год родился первый сын.       Элиас понял главное правило быстрее всех в деревне: дети — это якорь. Пока Мариана беременна, кормит, восстанавливается, пока снова беременна — она принадлежит ему. Не уйдёт. Не посмотрит на сторону. Не спросит, куда он ездит по ночам и откуда в доме деньги. Он держал её в золотой клетке материнства и замужества, и она была счастлива, потому что не знала другой жизни. После смерти свекра Элиас вёл теневую торговлю с тайной полицией и промышлял контрабандой, но с каждым годом оставаться незамеченным становилось труднее. Нужно было что-то новое. Что-то, что принесёт настоящие деньги. Он думал.       К 1958-му году у него было пятеро детей, земли, дом, счета, о которых Мариана не знала, и охота его истинная страсть. Не ради мяса — ради упоения властью. Ему нравилось сжимать ружьё, чувствовать, как захлёбывается сердце загнанного зверя, и возвращаться домой под завистливыми взглядами соседей. В тот день он забрёл дальше обычного. Олень с ветвистыми рогами уводил его в горы, где деревья становились кривыми и низкорослыми, а земля каменистой и чужой. Под вечер он потерял след, но нашёл кое-что другое. Расщелину в скале, замаскированную кустарником так, что случайный путник прошёл бы мимо. Но Элиас не был случайным путником, а охотником. Он заметил дым и странный пряный запах, ничуть не похожий на запах обычного костра. Он раздвинул кусты и вошёл.       Они жили там. Не люди и не звери — нечто среднее. Шестеро. Сидели у костра, варили варево в старом котле, сушили травы на верёвках, натянутых между камней. При виде чужака они не бросились наутёк, не закричали — просто замерли и сжались, как звери, привыкшие, что люди несут только боль. Элиас стоял и смотрел. Ружьё висело на плече. Он мог бы выстрелить, мог бы бежать, но не сделал ни того, ни другого. Он разглядывал их оценивающе, холодно, как ростовщик в ломбарде. Высокий, тощий, с когтистыми руками и глазами цвета старого золота, похожий на среднее между деформированной гончей и вытянутого худого медведя. Мужчина с кожей, усыпанной чешуёй, мерцавшей в свете костра. Горбун, чей позвоночник изгибался так, что тело напоминало вопросительный знак. Жалкие, грязные, оборванные — диковины, которые природа сотворила по ошибке и вышвырнула на обочину. Безобидные. «Сколько могут заплатить люди, чтобы увидеть такое?» — подумал Элиас и улыбнулся. — Не бойтесь, — произнёс он, медленно, мягко, как говорят с перепуганными животными. — Я не причиню вам вреда. Я друг. Меня зовут Элиас. Я здесь, чтобы помочь.       Они не понимали языка, но его голос такой тёплый, бархатный, обволакивающий был понятен без слов. Как и открытые руки. Как и улыбка. Самый смелый, тот, с жёлтыми глазами, шагнул ближе. Элиас не шелохнулся. Через час он сидел у их костра, ел их варево, кивал и запоминал: лица, имена, кто на что способен, кто чего боится, кто кем дорожит. Информация — это власть. Власть — это деньги.       Он возвращался снова и снова. Приносил еду, одежду, одеяла, лекарства. Они привыкли, стали доверять, называли «друг». Он выучил их язык — достаточно, чтобы понимать и обещать: — Я знаю место, где вы будете в безопасности, где на вас будут смотреть с восхищением. Вы не монстры — вы чудо. Я помогу показать это миру.       Они поверили. Он был так добр, его голубые, как льдинки, глаза были такими тёплыми, он был единственным, кто не бросил камень. Через полгода первый уродец покинул пещеру, через год их было пятеро, тогда и родился цирк. Элиас нарёк его «The Freak Circus». Без жалости. Просто факт. Они товар, а вывеска заманивает зевак, набивая его карманы.       Первый аншлаг грянул в Лиссабоне, в августе 1959-го. Люди платили, чтобы поглазеть на мужчину-змею, чья чешуя под софитами блестела, точно рыбья слизь на крючке. На горбуна, предсказывавшего погоду и завывавшего так, что у зрителей леденели внутренности. На человека с жёлтыми глазами, который видел во тьме и без страховки скользил по канату, пока толпа внизу задерживала дыхание. Элиас стоял за кулисами, пересчитывал выручку и улыбался. Монстры, дрожавшие у костра, теперь вкалывали на него. До изнеможения. До крови. До смерти. Куда им было идти? К кому возвращаться? Он был их единственным другом, спасителем, Хозяином. А Хозяин не церемонится с инструментами. — Сеньор Элиас, там!.. — в шатёр влетел подсобный рабочий, юный мальчишка с перекошенным от страха лицом. — Там такое!.. — Шужма! — Элиас в ярости ударил кулаком по столу, монеты подпрыгнули, но, заметив в глазах мальчишки первобытный, неподдельный ужас, он выдохнул и приторным, как яд, голосом спросил: — Что такого стряслось, что требует моего присутствия? — Там эти… уроды… напали на зрителей, сеньор! Правда! Сам видел, как самый здоровенный своими лапищами кинулся, а потом парни его скрутили!       И впрямь: хотя Элиас понимал, что не все в труппе могут вечно оставаться смирными, он урезал пайки, рассчитывая так, чтобы у его уродцев хватало сил только на выступления. Но, похоже, его цирк начал пожирать сам себя. Ещё не хватало, чтобы на него донесли и заставили выплачивать компенсации пострадавшим. — В клетки. Всех, — отрезал он и цокнул языком. — Кроме Колумбины. Её у меня завтра выкупает один достопочтенный сеньор, питающий слабость к экзотике…       Он осёкся. Что-то в лице мальчишки заставило его запнуться. — Что ещё? — процедил Элиас, и приторность в его голосе истончилась, обнажив сталь. — Колумбина… — прошептал помощник и осенил себя крестным знамением, пальцы его дрожали. — Она… Господи Иисусе, сеньор, вы бы не ходили туда… там… там такое, что…       Монеты подпрыгнули и покатились по столешнице, срываясь на пол с тонким, жалобным звоном. Он хотел добавить ещё что-то хлёсткое, уничтожающее, но осёкся. Мальчишка-помощник не шелохнулся. Он стоял в проёме шатра, белый, как гипсовая маска святого, и губы его тряслись, силясь сложиться в слова, которых у него не было. Элиас проследил за его взглядом туда, за брезентовую стену, в ночь, которая вдруг стала слишком тихой.       Он вышел наружу.       Тишина ударила в уши. Не просто отсутствие звуков — вакуум, высасывающий само понятие жизни. Цикады, ещё час назад закладывавшие уши, смолкли. Ветер, всегда гулявший между трейлерами, стих. Даже фонари вдоль ряда работали не так, как обычно: они не просто мигали — они умирали, вспыхивая и угасая в ритме агонизирующего сердца. Тени от них ложились на землю неправильно. Они не удлинялись и не укорачивались; они корчились, как живые, как будто свет причинял им боль.       Элиас пошёл вперёд. Гравий хрустел под подошвами, и каждый хруст казался выстрелом в мёртвом воздухе. Он миновал жилые трейлеры, складской, реквизитный — и остановился. В дальнем конце лагеря, там, где земля уходила под уклон к оврагу, стоял он. Огромный трейлер. Больше всех остальных, вместе взятых. Целый зверинец на колёсах, сработанный по его личному заказу: стальные стены, усиленный пол, четыре ряда клеток вдоль бортов. Сейчас он был тёмен. Ни одно окно не горело. Но дверь тяжёлая, обитая железом, которую он запирал собственноручно, была приоткрыта. Из щели тянуло запахом. Сладковато-медным, с металлическим послевкусием, от которого рот наполнялся слюной пополам с желчью. Запахом, который он узнал бы из тысячи: так пахнет кровь, пролитая не сразу, а вытекшая медленно, по капле. И под ней что-то ещё. Мускусное. Тёплое. Живое.       Он подошёл ближе. Замок висел на месте, но дужка была перекушена. Не сломана, не спилена — перекушена. Сталь толщиной в палец была смята, как воск, и на ней остались следы. Не царапины — борозды. Глубокие, рваные, будто кто-то провёл по металлу когтями и сжал. Изнутри.       Элиас толкнул дверь. Она подалась с тихим, жалобным скрипом, и внутрь хлынул свет умирающих фонарей.       Первое, что он увидел, — клетки. Вернее, то, что от них осталось. Прутья были вырваны из креплений и скручены в спирали, в узлы, в бессмысленные, чудовищные фигуры. Некоторые были просто разорваны пополам — сталь лопнула, как пересохшая нить. Дверцы висели на одной петле, а то и вовсе валялись на полу, смятые в лепёшку.       Пол был залит кровью — не брызгами, не лужами, а сплошным, ровным слоем, натекшим из всех четырёх рядов. Она ещё не остыла — от неё поднимался пар, лёгкий, почти невидимый, и он понял: всё случилось в этом часу. Может быть, пока он шёл от шатра к этому трейлеру. Может быть, пока он стоял у двери и смотрел на замок. Он заставил себя шагнуть внутрь. Подошва хлюпнула по крови. Вдоль рядов пустых, искарёженных клеток висела тишина; не мёртвая, нет. Выжидательная. Он чувствовал её кожей, как чувствуют чужой взгляд между лопаток. Их здесь не было. Их не было нигде в этом трейлере. Но воздух был горячим и спёртым, пропитанным их запахом — мускусным, звериным, — и он знал, что они где-то рядом. Совсем рядом.       Он попятился к выходу. Пятки заскользили по мокрому полу, рука сама нащупала дверной косяк — холодный, твёрдый, единственный предмет, который ещё подчинялся законам его мира. Он вывалился наружу, вдохнул ночной воздух — и не почувствовал облегчения. Воздух был густым, горячим, как из печи. И он был полон того же самого запаха.       Сзади раздался звук. Влажное, хриплое дыхание — не угроза, а извращённое любопытство. Так зверь обнюхивает жертву, прежде чем вонзить клыки.       Он обернулся.       Тот, с жёлтыми глазами, стоял в двух шагах. Он не прятался, не рычал — просто стоял, склонив голову набок. За его спиной колыхались тени — не одна, не две, четыре. Они выступили из мрака бесшумно, в той самой жуткой тишине, которой Элиас так гордился перед зрителями. Тишине хищников, знающих, что добыча загнана. Они больше не были жалкими. Грязными. Оборванными. Они больше не были безобидными.       Элиас открыл рот. Приказ. Проклятие. Имя. Что угодно — лишь бы вернуть себе контроль над миром, который вдруг перевернулся и разбился. Но горло не слушалось.       Когтистая лапа поднялась. Медленно. Лениво. Когти длинные, чёрные, влажные блеснули в последнем, предсмертном всхлипе фонаря. Лапа не ударила, не рванула — она просто легла ему на плечо. Коготь прочертил тонкую линию по коже над сонной артерией не разрезая, лишь намечая путь. Элиас почувствовал, как по груди потекла струйка — тёплая, щекотная.       Жёлтые глаза наклонились к самому его лицу. Монстр смотрел на него, сквозь зрачки, вглубь, туда, где прячется самое потаённое. И в этом взгляде читался голод. Древний. Терпеливый. И одновременно спокойное, почти ласковое узнавание. Как будто он ждал этой встречи годы. Как будто Элиас был ему должен. И теперь пришло время платить.       Элиас рванулся назад. Плечо выскользнуло из-под когтей, и он побежал. Гравий летел из-под ног, сердце колотилось в горле, перед глазами плыло. Он бежал к своему шатру; к свету, к людям, к телефону, к чему угодно, что могло бы его спасти. Но на полпути остановился. Потому что вспомнил про перстень. Старый серебряный перстень с гранатом, который он всегда носил на пальце. Который всегда давал ему ощущение власти. Он не чувствовал его.       Он поднял руку. Пальцы были пусты. Перстень остался там, в огромном трейлере. На полу. В луже крови. В окружении искарёженных, разорванных изнутри клеток. Или, может быть, в чьих-то когтистых пальцах, которые сейчас сжимались вокруг холодного металла, пробуя на вкус символ его власти. Возвращая долг.       Ветер наконец подул снова, но не освежающий, не ночной, а горячий, пропитанный смрадом гниющей плоти и дикого мускуса. Он дул со стороны огромного трейлера. Со стороны пустых железных клеток. Теперь уже навсегда пустых. Элиас стоял посреди лагеря, один, под равнодушными звёздами, и слушал, как приближаются шаги. Множество шагов. Мягкие. Влажные. Неотвратимые.       Он опустился на колени. Прямо в гравий. Прямо в пыль, в которую когда-то сплюнул от презрения к этому миру. Мир наконец ответил. — Каралью, — прошептал он. Голос сорвался в хрип. И шаги смолкли. Прямо за спиной.