사수 (Мертвая вода)

***

Месяц спустя

Море было спокойным. Ёнджун сидел на старом пирсе, свесив ноги над водой, и смотрел, как солнце медленно тонет в жёлтом мареве. Был тот редкий час, когда Мёнчхон выглядел почти красивым — розовое небо, чайки, силуэты рыбацких лодок. Даже запах рыбы казался не таким противным. Привык, наверное. Ко всему привыкаешь, если достаточно долго живёшь в этом городе. Дело «Мёртвой воды» официально закрыли две недели назад. Пак Чонсу был мёртв — пуля Субина пробила ему сердце, и медицинская экспертиза подтвердила, что выстрел был совершён в пределах необходимой обороны. Чонхо дал показания: он не знал о культе, не знал о брате, не знал о старых убийствах. Его отпустили. Он уехал из Мёнчхона — кажется, в Пусан, к дальней родне. Ёнджун его не винил. После того, что случилось, оставаться здесь было невозможно. Субин написал рапорт на двадцать страниц. Ёнджун написал статью на десять. «Мёнчхонский вестник» разошёлся рекордным тиражом — люди хотели знать правду. И они её получили. Ну, почти. Ёнджун опустил некоторые детали. Например, про камеру Бомгю, которая была точной копией камеры убийцы. Про отмычки. Про то, что Субин трахал его на столе в участке. Это всё осталось за кадром. Для истории. Тэхён и Бомгю съехались официально. Сняли квартиру в центре — маленькую, с видом на порт, — и Бомгю говорил, что впервые в жизни у него есть дом, куда хочется возвращаться. Тэхён ничего не говорил, но Ёнджун видел, как он смотрит на Бомгю, и этого было достаточно. Кай получил повышение. Теперь он был старшим судмедэкспертом. Говорил, что хочет переехать в Сеул, но пока остаётся — тут у него друзья, работа и море, которое он, как ни странно, полюбил. А Субин... Субин остался. Ёнджун услышал шаги за спиной и не обернулся. Он уже знал этот звук — тяжёлые ботинки по деревянному настилу. Знал этот запах — сигареты и что-то ещё, что-то, что он теперь ассоциировал с домом. — Ты опять сидишь здесь, — сказал Субин, опускаясь рядом. — Рыбу кормишь? — Рыба сама себя прокормит. Я думаю. — Опасно. Ты и мысли — это ядерная смесь. — Отвали. — Ёнджун пихнул его плечом, но без злости. — Ты чего пришёл? У тебя же смена. — Смена закончилась. — Субин достал сигареты и закурил. — Решил проверить, не свалился ли ты в воду. — Я не свалюсь. Я привязан. — К чему? — К тебе, блядь. Метафорически. Субин хмыкнул. Они сидели молча, глядя на закат. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, и вода стала тёмно-синей, почти чёрной. Как в том бассейне. Ёнджун вздрогнул от воспоминания. — Ты всё ещё думаешь о нём? — спросил Субин. — О ком? — О Чонсу. О маяке. О том, что было. — Иногда. — Ёнджун пожал плечами. — А ты? — Каждую ночь. — Субин затянулся. — Я убил человека. Даже если он был чудовищем. Даже если он заслуживал смерти. Это не проходит бесследно. — Ты спас нас. Ты спас Чонхо. Ты остановил культ. — Я знаю. Но я всё равно вижу его лицо. Как он упал. Как улыбался. — Субин бросил окурок в воду. — Мой психотерапевт говорит, что это нормально. Что со временем станет легче. — У тебя есть психотерапевт? — Теперь да. В Сеуле. Консультации по зуму. Ёнджун уставился на него. — Ты ходишь к психотерапевту? Ты? Человек, который говорит «эмоции — это для слабаков»? — Эмоции — это для слабаков, — подтвердил Субин. — Но я, блядь, устал быть сильным. Иногда нужно быть слабым. Хотя бы раз в неделю. По расписанию. Ёнджун рассмеялся. Искренне, легко — впервые за долгое время. Субин посмотрел на него с удивлением. — Ты смеёшься. — Ага. Это называется радость. Попробуй как-нибудь. Говорят, полезно для здоровья. — Я подумаю. — Субин почти улыбнулся. — Пошли домой. Холодно. — К тебе или ко мне? — К нам. Мы же съехались, забыл? Ёнджун не забыл. Они действительно съехались — через неделю после закрытия дела. Субин сказал: «Я не хочу жить в участке. У тебя есть квартира. Я переезжаю». И переехал. Просто поставил свой чемодан посреди гостиной и сказал: «Я занял правую сторону кровати. Левая — твоя. Не перепутай». Ёнджун тогда хотел возразить, но понял, что не хочет. Вообще не хочет. Они шли по пустым улицам Мёнчхона. Город засыпал рано — здесь не было ни клубов, ни баров, ни круглосуточных магазинов. Только море, ветер и редкие фонари. Ёнджун взял Субина за руку — просто так, без причины. Субин не отдёрнул. Сжал в ответ. — Знаешь, — сказал Ёнджун, — когда я впервые тебя увидел, я подумал: «Вот же мудак». — Взаимно, — ответил Субин. — Я подумал: «Этот журналист будет мне мешать». — Я мешал? — Да. Каждый ебаный день. — Субин остановился и повернулся к нему. — Но без тебя я бы не справился. Ты был... ты был якорем. Тем, кто напоминал мне, зачем я это делаю. — Зачем? — Ради справедливости. Ради отца. Ради... — он запнулся. — Ради тебя. Ёнджун смотрел на него. На его лицо, освещённое тусклым фонарём. На его глаза, в которых больше не было холода. На его губы, которые наконец научились улыбаться. — Я люблю тебя, — сказал Ёнджун. Просто. Буднично. Как будто говорил о погоде. Субин моргнул. — Что? — Я люблю тебя. Ты, блядь, слышал. Не заставляй меня повторять. — Ты... — Субин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты не можешь просто так взять и сказать такое посреди улицы! — Почему? Потому что это разрушает твой образ крутого детектива? — Да! — Субин всплеснул руками. — Я должен быть тем, кто говорит это первым! Я планировал! У меня был план! — У тебя был план? — Ёнджун расхохотался. — Ты планировал, как признаться мне в любви? Ты? Человек, который говорит «эмоции — это для слабаков»? — Я планировал это уже неделю! — Субин почти кричал. — Я купил свечи! Я заказал столик в ресторане! Я хотел, чтобы это было... блядь, красиво! А ты всё испортил! — Свечи? Ресторан? — Ёнджун задыхался от смеха. — Ты? Ты хотел романтику? — Заткнись! — Субин схватил его за плечи. — Просто... блядь. Я тоже тебя люблю. Понял? Я люблю тебя. Я хотел сказать это при свечах, с вином, с нормальной музыкой. А не здесь, посреди улицы, где пахнет рыбой и дождём! — Это самый романтичный момент в моей жизни, — сказал Ёнджун, всё ещё смеясь. — Честно. — У тебя была дерьмовая жизнь. — Была. — Ёнджун перестал смеяться и посмотрел ему в глаза. — Но теперь у меня есть ты. Субин выдохнул. Долго, судорожно, как будто держал это в себе целую вечность. — И у меня есть ты, — сказал он. — И это, блядь, единственное, что имеет значение. Он поцеловал его. Прямо там, посреди улицы, под тусклым фонарём, в городе, который пах рыбой и дождём. И это было лучше, чем любые свечи. Лучше, чем любой ресторан. Лучше, чем всё, что Ёнджун мог представить.

***

Дома они даже не дошли до кровати. Субин прижал его к двери, как только они вошли в квартиру. Ёнджун ответил так же жадно — стянул с него пальто, рванул рубашку, пуговицы снова посыпались на пол. Они оба тяжело дышали, и воздух между ними был горячим, как перед грозой. — Ты хоть понимаешь, — прошептал Субин, целуя его шею, — что ты первый человек, которому я это сказал? За всю мою ебаную жизнь? — Я надеюсь, — выдохнул Ёнджун, — что я и последний. — Не пизди. Ты — единственный. Навсегда. Субин не был нежным. Он не умел быть нежным. Его руки были грубыми, его поцелуи — требовательными, его пальцы оставляли синяки на бёдрах. Но Ёнджуну было плевать. Потому что в этой грубости была честность. В этой требовательности — нужда. В этих синяках — доказательство, что он здесь, что он живой, что он принадлежит кому-то. — Я хочу тебя, — прошептал Субин, расстёгивая его джинсы. — Прямо здесь. Прямо сейчас. — Так бери. — Ёнджун сам стянул с себя бельё и прижался спиной к холодной двери. — Чего ты ждёшь? Субин не ждал. Он развернул его лицом к двери и вошёл — резко, без подготовки, без смазки. Ёнджун вскрикнул, но не от боли — от неожиданности. А потом выгнулся навстречу, потому что это было именно то, что ему нужно. Именно так, как он хотел. — Блядь, — простонал он, когда Субин начал двигаться. — Да, вот так. Ещё. — Тебе нравится? — прошептал Субин ему на ухо. — Нравится, когда я беру тебя так? Грубо? Без подготовки? — Да, блядь. Да. — Ты извращенец, Ён. — А ты — мудак, которому это нравится. Субин усмехнулся и ускорил темп. Он трахал его жёстко, ритмично, вдавливая в дверь, и Ёнджун стонал, не сдерживаясь. Ему было плевать, что соседи могут услышать. Плевать, что завтра будет болеть всё тело. Плевать на всё, кроме этого момента — кроме Субина внутри него, кроме его дыхания на шее, кроме его шёпота: «Ты мой. Ты, блядь, мой. Навсегда». Ёнджун кончил первым — прямо на дверь, даже не прикасаясь к себе. Субин продолжал двигаться, пока не кончил следом, и они сползли на пол вместе — мокрые, обессиленные, счастливые. — Знаешь, — сказал Ёнджун, восстанавливая дыхание, — у нас теперь дверь грязная. — Похуй, — ответил Субин. — Завтра помоем. — Ты обещал, что будет при свечах. — Завтра. Я же сказал — у меня был план. Ты всё испортил. — Прости. — Ёнджун повернулся к нему. — Но я не жалею. — Я тоже. — Субин поцеловал его в лоб. — Я тоже не жалею.

***

Позже, когда они всё-таки добрались до кровати, Субин сказал: — Я хочу тебе кое-что показать. Он встал и подошёл к своему чемодану — тому самому, который привёз месяц назад. Порылся в нём и достал конверт. Протянул Ёнджуну. — Что это? — Открой. Ёнджун открыл. Внутри были фотографии. Старые, пожелтевшие, но бережно хранимые. На первой — мужчина, высокий, с такими же тёмными глазами, как у Субина. На второй — тот же мужчина с маленьким мальчиком на руках. Мальчик смеялся. — Это твой отец? — спросил Ёнджун. — Да. Это единственные фотографии, которые у меня остались. Я хочу... я хочу, чтобы они были у тебя. На хранение. — Почему? — Потому что я доверяю тебе. — Субин сел на кровать. — Я никогда никому не доверял. А тебе доверяю. И это, блядь, страшнее, чем любой маньяк. Ёнджун посмотрел на фотографии. На отца Субина, который погиб пятнадцать лет назад. На маленького Субина, который ещё не знал, что его ждёт. — Я сохраню их, — сказал он. — Обещаю. — Знаю. — Субин лёг рядом и закрыл глаза. — Именно поэтому я их тебе отдал. Они лежали в темноте, и дождь снова начал барабанить по крыше. Но теперь этот звук казался не зловещим, а успокаивающим. Как колыбельная. — Эй, Ён, — позвал Субин. — М? — Ты сказал, что я — мудак, которому нравится трахать тебя грубо. — Да. И что? — Ты прав. Но ещё я — мудак, который хочет провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Как тебе такое? Ёнджун улыбнулся в темноте. — Звучит как план. Самый лучший план на свете. — Отлично. — Субин притянул его ближе. — Тогда спи. Завтра у нас выходной. И у меня всё ещё есть свечи. — Ты реально купил свечи? — Заткнись и спи. Ёнджун закрыл глаза. За окном шумело море. В комнате было тепло. Рядом дышал Субин — мерно, спокойно, как человек, который наконец-то перестал быть один. И Ёнджун подумал: «Вот оно. То, что я искал. То, что искал мой отец. Справедливость. Правда. Любовь. Всё это здесь. В этом городе. В этой квартире. В этом человеке». Он уснул с улыбкой на лице. Первый раз за много лет — без кошмаров.