Метки
Серая мораль
Тайны / Секреты
Смерть второстепенных персонажей
Упоминания жестокости
Манипуляции
Нездоровые отношения
Вымышленные существа
Любовь с первого взгляда
Детектив
Тайная личность
Вымышленная география
Привязанность
Тайные организации
Маскарады / Балы
Русалки
Вымышленные заболевания
Самоубийство
Описание
Зарес пылает тысячей масок. И под каждой — своя цена.
Пират Сайрус Вальмон приплывает в столицу, чтобы продать украденную тиару и исчезнуть. Но вместо этого — труп банкира, тайные комнаты под дворцом и организация, которая хочет любой ценой переступить порог человечества.
Карнавал пылает. Маски не снимают. И у каждого своя причина выжить.
Посвящение
Для моего брата, который всегда рядом для того чтобы поддержать и помочь.
С любовью и надеждой что история оставит свой след также как и мы все оставляем след в чужих историях.
Часть 12
04 августа 2026, 08:16
Ночь была спокойной — то есть никто не пытался меня убить, никто не ломился в дверь, и единственным звуком в комнате был тихий голос сокровища читающей что-то вслух пока я засыпал.
Это одна из тех вещей про неё которые я не умею объяснить и давно перестал пытаться. Просто — когда она читает вслух, я засыпаю. Работает лучше любого рома.
Сначала был корабль. Моё море, мой борт, привычный скрип снастей и запах солёного ветра — всё как должно быть. Я почти успел расслабиться.
А потом сон переключился.
Мне снова семь лет.
Столовая — тёмно-зелёные стены с богатой лепниной, тёмный паркет, большой овальный стол окружённый стульями с высокими спинками обитыми изумрудным бархатом. Хрустальная люстра над головой — та самая, с позолотой, которая в детстве казалась мне огромной как маленькое солнце. Белый мраморный камин справа, портрет семьи в золочёной раме над ним. Высокое арочное окно слева с тяжёлыми бордовыми шторами сквозь которые пробивался мягкий дневной свет.
Я помню каждую деталь этой комнаты. До последнего завитка на ковре, до последней трещины в лепнине над окном.
Я помню всё — кроме самого важного.
Они входят. Садятся рядом. И вот здесь — провал. Как будто кто-то намеренно стёр именно то что я больше всего хотел бы сохранить.
Лица.
Мать. Её звали Алунея, она была из Коландрит — это всё что осталось в словах. В памяти — только тёмные волосы, почти чёрные, длинные, и то что она любила сложные причёски. Говорили что она была красивой. Я пытаюсь вспомнить цвет её глаз и натыкаюсь на пустоту — как будто смотришь в зеркало в тёмной комнате и видишь только собственный силуэт.
Отец — ещё хуже. Только запах: табак и что-то душистое, и иногда море. Как будто он был не человеком а погодой — присутствием которое ощущаешь но не можешь описать.
Вот ирония — я помню запахи. Запах маминых роз и чего-то сладкого. У неё было ожерелье с розой, это я тоже помню. Помню как она заходила ночью — читала, целовала в лоб, говорила что бояться нечего. Помню как отец учил меня шахматам, держал на руках, рассказывал истории. Помню как мы с мамой пили чай в оранжерее и ели лимонное печенье — она всегда брала два а делала вид что одно. Помню как отец учил меня фехтованию и морщился когда я держал рукоять неправильно.
Всё помню. Кроме их лиц. Кроме их голосов.
Иногда я смотрю в зеркало и пытаюсь найти кого-то из них в собственном отражении. Что-то знакомое, какой-то изгиб, какую-то черту которая скажет — вот это от неё, вот это от него. Не нахожу. Или нахожу что-то смутное и неуловимое — и сразу теряю.
Самое страшное не то что они умерли. Самое страшное что я их забываю. Медленно, неотвратимо, как будто кто-то каждый год стирает ещё один штрих. Мне не было десяти когда это случилось. Потом академия — двадцать лет жизни которая шла вперёд пока они оставались там, в прошлом, и постепенно теряли очертания.
Во сне я иду к ним через комнату. Медленно, потому что знаю — это сон, и знаю что будет дальше, и всё равно иду. Может быть в этот раз.
Может быть в этот раз я успею.
Они растворяются прежде чем я делаю последний шаг.
Как всегда.
Я проснулся в темноте и несколько секунд просто лежал — слушал собственное дыхание, ждал пока сердце решит успокоиться.
Сокровище спала рядом — тихо, почти беззвучно, как она всегда спала. Я смотрел на неё секунду.
Она не знает этого сна. Я никогда не рассказывал. Есть вещи которые не рассказывают — не потому что больно, а потому что некоторая боль становится меньше когда остаётся только твоей.
Я встал тихо, накинул рубашку и вышел в гостиную.
Закурил у окна.
За стеклом карнавал умирал в предрассветном часу — фонари ещё горели, но уже еле-еле, музыка стихла, по мокрой брусчатке бродили только самые стойкие или самые потерявшиеся. Город между ночью и утром выглядел как человек который ещё не решил кем ему быть сегодня.
Понимаю.
Я достал часы. Открыл крышку — роза ветров на внутренней стороне, богатая гравировка по краю, несколько царапин которые я помню каждую по отдельности. Тикают. Всегда тикают.
Единственное что осталось. Ни портрета, ни вещи, ни записки. Только часы — и те я нашёл случайно, уже взрослым, в месте о котором лучше не вспоминать. Как будто они сами меня нашли.
Я держал их в ладони и слушал тиканье.
Лимонное печенье в оранжерее. Запах роз. Табак и море. Шахматы на большом столе.
Это я ещё помню. Пока ещё помню.
Докурил. Закрыл крышку.
Убрал часы обратно.
За окном начинало светать — медленно, нехотя, как будто и утро не торопилось браться за этот день.
Ничего. Дел хватает. Эспен Фраус сам себя не найдёт, Лоуттье сама не объявится, и кто такие эти чёртовы «дети нового вида» тоже никто не объяснит если я не разберусь.
Работа лечит лучше любого другого средства. Это единственный совет который я усвоил из академии и с тех пор не оспаривал.
Я вернулся в комнату, лёг и закрыл глаза.
Больше снов не было.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.