карнавал мертвых масок

Как бы я ни пыталась удержать мысли в настоящем — прошлое находило меня здесь быстрее чем где-либо ещё. Я закрыла глаза всего на минуту. Этого хватило. Мне снились похороны Лириэн. Я всегда узнаю этот сон раньше чем он начинается по-настоящему — по тому особому качеству темноты, по запаху сырой земли и цветов которых слишком много, по тому как всё вокруг одновременно чёткое и немного неправильное, как бывает только во сне и только в самых старых воспоминаниях. Мне двенадцать лет. Я стою между матерью и отцом — мать с каменным лицом, отец хмурый и закрытый, и я между ними как что-то лишнее, как предмет который забыли убрать. Я плачу. Никто не плачет кроме меня. Лириэн умерла на третью ночь после свадьбы. Мне не сказали почему. Двенадцатилетним девочкам не говорят таких вещей — просто ставят перед фактом и ждут когда факт перестанет болеть. Он не перестал. Он просто стал привычным. Я помню свадьбу лучше чем похороны — наверное потому что туда я смотрела не отводя глаз, впитывала каждую деталь, потому что Лириэн была счастлива и её счастье было настоящим, не таким как у матери или отца, а живым, тёплым, почти осязаемым. Она ходила и танцевала и смеялась — я любила её смех, такой что хотелось смеяться следом даже не зная причины. Теперь я почти не помню как он звучал. Это, пожалуй, самое страшное — не сама потеря, а то как она стирается. Как сначала уходит звук, потом детали лица, потом остаётся только контур — тёмные волосы, венок из полевых цветов которые мы сами собирали на лугу за домом, улыбка которую я помню скорее как ощущение чем как образ. Лириэн была единственным светлым пятном в доме где мать была строгостью а отец — молчанием. А потом её не стало. И несколько дней спустя пришли люди, и мать с отцом говорили с ними тихо, и я не понимала о чём — а потом поняла. Во сне я снова стою на том поле и жду её. Трава высокая, почти по пояс, июльская, пахнет чем-то сладким и немного горьким одновременно. Я знаю что она не придёт — я всегда знаю это во сне, это знание живёт где-то отдельно от надежды которая всё равно есть, — но всё равно стою и жду. Потом поле исчезает. И приходит то что после. Таверна — это было ещё терпимо. Тяжело, страшно, но там кормили и иногда защищали от проблемных клиентов. Там я была хотя бы человеком с именем, пусть никому не нужным. В четырнадцать меня перепродали. Я не буду думать об этом. Я давно решила не думать об этом в таких местах — темнота делает эти воспоминания тяжелее чем они уже есть, а они и так достаточно тяжёлые. Но сон не спрашивает разрешения. Я помню как чужим было собственное тело. Как я научилась смотреть на него со стороны — просто предмет, просто оболочка, ничего общего с тем кто внутри. Это помогало. Это был единственный способ выжить не сломавшись окончательно. За нашей внешностью следили строго — особенно за фигурой, особенно за весом. Это была ещё одна вещь которая мне не принадлежала. Старшие девочки показали мне как справляться — как можно есть и при этом не есть, как тело можно обмануть так же как обманываешь всё остальное. Это стало привычкой раньше чем я поняла что это такое. Просто ещё один способ выживать. Привычка осталась. Даже сейчас, когда у меня есть всё — деньги, положение, власть над собственным временем — еда вызывает у меня что-то между равнодушием и отвращением к себе. Тарелка которую принесли несколько часов назад стоит нетронутой. Я смотрела на неё и чувствовала тошноту — не от запаха, а от чего-то глубже, от того что не лечится и не объясняется простыми словами. Лириэн любила пироги с ягодами. Она всегда оставляла мне больший кусок и делала вид что не заметила. Во сне я слышу её смех — тот самый, живой, — и пытаюсь запомнить как он звучит, держу его как воду в ладонях, и он утекает, утекает, и я просыпаюсь с пустыми руками. Меня вырвал из сна салют. Далёкий, приглушённый стенами — но достаточно громкий чтобы что-то переключилось внутри и темнота отступила на шаг. Значит карнавал заканчивается. Значит скоро рассвет. Значит, возможно, утром меня выпустят. Я выпрямилась на скамейке. Провела руками по лицу — медленно, восстанавливая маску которая сползла пока я спала. Никто не видел. Хорошо. Голова болела. Во рту был привкус холодного воздуха и старых воспоминаний которые никуда не делись — просто вернулись туда откуда пришли, в ту тёмную часть где я их держала под замком. Я посмотрела на нетронутую тарелку. Отодвинула её подальше. Где-то за дверью послышались шаги.Тяжёлые.Размеренные. Я подняла голову, но не пошевелилась.Не стоило показывать нетерпение.Оно пахнет слабостью. Шаги приблизились, потом стихли у соседней камеры.Раздался скрип замка.Короткий разговор.Чей-то облегчённый всхлип.Потом дверь снова захлопнулась.Шаги удалились. Не за мной. Я медленно выдохнула.Странно. Ещё вчера я была уверена, что больше не умею надеяться. Но каждый раз, когда кто-то проходил мимо моей двери, внутри всё равно что-то едва заметно сжималось. «Сейчас.» Нет. «Теперь.» Снова нет. Наверное, надежда умирает значительно медленнее, чем принято говорить.Она не исчезает.Она просто становится осторожной. Я стала ждать утра — с той холодной и совершенно иррациональной надеждой которую я давно перестала называть надеждой, просто чтобы не разочаровываться когда она не оправдывается. Держись, — сказала я себе. Голосом Лириэн которую почти не помню. — Ты умеешь держаться. Ты всегда умела. За решётчатым окном под потолком начинало сереть.