карнавал мертвых масок

Небольшая дверь в углу комнаты — я почти не заметил ее за стеллажом. Дернул за ручку. Открыта. Взял со стола светильник со свечой и вошел. Кладовка. Пыльная, темная, давно не открывавшаяся — это чувствовалось по воздуху, густому и неподвижному. Вдоль стен — картины, семейные портреты в рамах, накрытые тканью. Я почти машинально водил свечой вдоль стен — и остановился. Мой взгляд зацепился за одну небольшую картину, покрытую плотной тканью и толстым слоем пыли. Сверху на ней лежали пожелтевшие листы бумаги. Я отложил светильник, взял бумаги и начал читать. Это был договор. Договор между королевой Артелией и «Детьми нового вида». Я читал медленно. Отец. Люциус Вальмон. Он был членом этой организации — участвовал в экспериментах. После моего рождения отказался. И его решили устранить. Папа был причастен. Я продолжал читать. Королева пошла на сделку с ними. Взамен они обещали спасти её дочь, которая тяжело болела какой-то неизлечимой болезнью. Значит, королева не была организатором. Она была инструментом. Ею прикрылись — помогли, взяв взамен то, что нужно. И этим нужным стал отец. Я отложил бумаги. Взял ткань. Пыль поднялась облаком. На портрете была семейная пара. Мужчина лет двадцати пяти — тёмные, почти чёрные волосы, аккуратно уложенные, пронзительные серо-голубые глаза. Строгий тёмный костюм с синими вставками, в руках — трость. Он стоял рядом со стулом, на котором сидела женщина. Изящная, с чуть волнистыми волосами, собранными в сложную причёску, из которой выбивались несколько непослушных прядей. Карие, хищные глаза и лёгкая, едва заметная улыбка на губах. Тёмно-синее платье подчёркивало её фигуру. Они были невероятно красивы. Даже сквозь годы и пыль от них веяло силой и какой-то тихой, опасной гармонией. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Повернул картину обратной стороной. Люциус и Алунея Вальмон. Третий год после свадьбы. Написано за два года до моего рождения. Я стоял в пыльной тёмной кладовой под дворцом человека, которого только что убил, с флаконом яда за пазухой и документами чужого заговора в руке — и смотрел на портрет своих родителей. Вот они. Я уже давно перестал надеяться найти хоть что-то, что принадлежало им. А тут — целый портрет. Я всматривался в их лица, ища себя. Волосы — от отца, но вьются, как у матери. Глаза — точно его. Черты лица — больше отцовские, но улыбка… улыбка была мамина. Я не мог остановиться. Сравнивал, искал совпадения, находил их одно за другим. Волосы тёмные, как у отца, но вьются, как у матери. Глаза отцовские, серо-голубые. Черты лица в основном от него, но линия губ и то, как слегка приподнимается правый уголок, когда я улыбаюсь, — от неё. Я всегда смотрел в зеркало и пытался найти их. И никогда не находил в полной мере. А они все это время были здесь. Не знаю, сколько я так простоял. Достаточно долго, чтобы понять, что уходить придется — и что портрет я не оставлю. Достал нож. Аккуратно, по краю, срезал холст с рамы — медленно, стараясь не повредить. Бережно свернул, убрал за пазуху рядом с документами. Еще секунду постоял смотря в пустую раму. Мама любила розы. Пахло розами и чем-то сладким. У нее было ожерелье с розой. От отца пахло табаком и морем. Теперь я знаю, как они выглядели. Я вышел из кладовки, поставил светильник обратно на стол и посмотрел на тело Фрауса. Отец был в этой организации. Потом вышел из нее. Его убрали. Королеву использовали как инструмент — давали ей то, что она хотела, в обмен на то, что было нужно им. Значит, настоящие враги не здесь. Настоящие враги — где-то дальше. За этими картами с отметками, за лабораториями, за перепиской с императором, который умирает и возрождается. Дети нового вида. Много вопросов. Ответы на них так просто не найти. Я двинулся в сторону коридора, в котором исчез священник, — посмотреть, куда он ведет, запомнить на случай, если понадобится. Потом развернулся и пошел обратно тем же путем, которым пришел. Туннель. Библиотека. Я проверил часы. Тикают. Хорошо. Вышел в коридор — спокойным шагом гостя, которому наскучил бал. Мимо стражника у поворота, мимо слуг с подносами, по мраморной лестнице вниз, через парадный двор к воротам. Ночной воздух снаружи пах последними днями карнавала — чуть горелым, чуть сладким, чуть морским. Я остановился, достал сигарету и закурил. За пазухой лежали документы, карта с отметками, письмо с подписью «Дети нового вида». И свернутый холст с портретом двух людей, которых я не видел двадцать три года. То, что отец был причастен к этой организации, оставляло слишком много вопросов. Но ответы на них я вряд ли получу легко.