карнавал мертвых масок

Я смутно помню, как в пять лет любил забираться матери на колени, пока она перебирала мои волосы. Она всегда говорила о долге, чести и справедливости. — Мой милый мальчик, — её голос был мягким, почти певучим, — запомни раз и навсегда: долги всегда нужно возвращать. Обещания — исполнять. Не имей привычки быть пустословом. Ты понял меня? Я всегда кивал. Я правда думал что понял. А теперь она пришла ко мне во сне. Мы шли по нашему старому саду. Она — в изумрудном платье, которое я помнил с детства. Я шёл следом. Её голос звучал отовсюду, спокойный, но проникающий до костей. — Милый мой… Долги нужно отдавать.— сказал её голос. Он был везде — в воздухе, в траве под ногами, в листьях над головой. Не громко. Просто везде. — Но Алтея не заслуживает смерти. — А кто заслуживает, дорогой? Смерть никто не заслуживает. Сад вокруг нас медленно перетёк в деревню, где когда-то бушевала болезнь скота. Мне было двенадцать, когда я попал туда.Тогда меня чуть не убили просто за то что я оказался чужим. Я выбрался через заброшенную церковь. — Думаешь женщины которых сжигали здесь живьём заслуживали этого? — спросила мама не останавливаясь. — Или люди которых убивал ты?Они заслуживали? — Нет… Они… хотели меня убить. — Верно. Ты сделал это, чтобы выжить. Так же, как волк убивает зайца. Мы прошли деревню и оказались в лесу. Золотая осень, падающие листья, заходящее солнце. А за деревьями — та самая ферма, где я когда-то видел горы трупов животных. Тогда во Флувиусе шла гражданская война и свирепствовала болезнь. Никому не было дела до одинокого мальчика. А за деревьями — та самая ферма. Воздух стал тяжёлым. Густым. Сначала я почувствовал запах. Сладковато-гнилостный, приторный, проникающий в ноздри и оседающий на языке. Чем ближе мы подходили, тем сильнее он становился — густой, почти осязаемый. Запах разложения, крови и смерти, который невозможно забыть. Под ногами хлюпало. Мы ступали по лужам густой, почти чёрной крови, смешанной с грязью. Трупы животных лежали повсюду — коровы с вздутыми животами, лошади с вывернутыми шеями, овцы, чьи тела были разорваны, будто кто-то выедал их изнутри. Мясо уже начало разлагаться, кожа лопалась, из ран сочилась густая жижа. Мухи вились густым, жужжащим облаком. Их было так много, что воздух казался живым. Они садились мне на лицо, на руки, лезли в глаза. Я инстинктивно отмахивался, но их было слишком много. Запах усилился до тошноты. Сладкий, удушливый, с металлическим привкусом. Я чувствовал его не только носом — он проникал в лёгкие, в горло, оседал на языке. Мать шла впереди спокойно, будто не замечала ничего. Её изумрудное платье слегка касалось трупов, но оставалось чистым. — Но я должен убить Алтею не ради выживания… — голос мой прозвучал хрипло. — Верно, дорогой. Лоуттье хочет убрать опасного конкурента. Точно так же, как лев не терпит другого самца на своей территории. Под ногами что-то чавкнуло особенно громко. Я наступил на раздувшийся труп телёнка. Мягкие ткани поддались, и из тела вырвался поток тёмной, вонючей жидкости. Меня едва не вырвало. Мать продолжала идти. — Верно. — Мама остановилась но не обернулась. — Но Лоуттье хочет убрать её как лев убирает другого самца со своей территории. Для неё это тоже выживание. Просто другого рода. — То есть… — начал я, , но под ногами появилось особенно глубокое хлюпанье. Я наступил на раздувшийся труп телёнка. Мягкие ткани поддались, и из тела вырвался поток тёмной, вонючей жидкости. Меня едва не вырвало. Мать продолжала идти. — Флувиус — королевство масок. У всех там одна цель — выжить. И Лоуттье движет именно это. — Ты хочешь, чтобы я убил Алтею? — спросил я прямо. — Да, дорогой мой. Долги нужно возвращать. Лоуттье неплохо тебе помогла, верно? — Да… Но и Алтея мне помогала. — Верно. Но готова ли она продолжать жить дальше? — Что? Мы прошли сквозь трупы и кровь и оказались в полной темноте. Свет исчез мгновенно, будто кто-то задул свечу. Только вокруг матери оставался мягкий, призрачный ореол. Воздух стал густым, холодным и тяжёлым. Он давил на грудь, словно сырая земля. Я чувствовал, как он липнет к коже, проникает в лёгкие, заставляет дышать чаще и поверхностнее. — Дорогой мой… Я спрашиваю: готова ли она жить дальше? — Я… не знаю. — Тогда приди и сам всё увидишь. Она исчезла. А потом появились руки. Сначала одна — холодная, скользкая, с обрывками гнилой плоти. Она схватила меня за запястье. За ней — вторая, третья. Десятки рук. Они тянулись из темноты, хватали за одежду, за волосы, за ноги, за горло. Пальцы были ледяными, но сильными. Некоторые — с обломанными ногтями, некоторые — с лоскутами кожи, свисающими, как старые тряпки. — Останься… — Останься с нами… — Это твоя вина… Голоса звучали со всех сторон — хриплые, мокрые, будто говорили утопленники. Я узнавал их. Стражники. Разбойники. Те, кого я убил, чтобы выжить. — Ты нас убил… — У меня не было выбора! — выкрикнул я, пытаясь вырваться. — Ты убил нас… — Да! И я бы сделал это снова! Руки тянули сильнее. Они тащили меня вниз, в чёрную, липкую бездну. Я чувствовал, как ноги погружаются в холодную, вязкую жижу. Она поднималась по щиколоткам, по коленям, обволакивала бёдра. Запах гнили и железа стал невыносимым. — Останься… — Из-за тебя мы здесь… — Нееет! Я отбивался, кричал, вырывался изо всех сил, но руки держали крепко. Они тащили меня глубже, в темноту, где не было ни верха, ни низа — только вечный холод и шепот мёртвых. Я вырвался из сна и рухнул с кровати на холодный пол. Сердце колотилось так, будто хотело разорвать грудную клетку. Чёрт… Давно меня не мучили кошмары о том «весёлом» времени до академии. Я медленно встал, потянулся и подошёл к столику. Руки всё ещё дрожали, когда я прикуривал сигарету. Сел в кресло, глубоко затянулся. После такого сна ромом не отделаешься. Нужно что-то покрепче. Я смотрел в пустоту и думал. Может, мама права…Приду и сам всё увижу.