карнавал мертвых масок

Я помню запах. Это первое, что возвращается, когда я думала о том времени. Не боль, не ледяная темнота подвала, а именно этот паскудный запах: сырость, застоявшаяся плесень и что-то едкое, алхимическое, что оседало на языке горчайшим налетом и не уходило даже во сне. Я перестала считать дни быстро. Без окон время теряет форму. Оно превращается в мутную, неторопливую воду, в которой плывешь наугад, не ведая, есть ли вообще где-то берег. А чешуя выпадала. Каждое утро я смотрела на пол своей клетки — на тускнеющие перламутровые пластинки — и с тихим ужасом ждала дня, когда они кончатся совсем. Когда от меня останется только пустая человеческая оболочка. Может, в этом и заключался их чертов эксперимент? Стереть всё, что делало меня собой, и оставить голое «сырье» для их отваров? Они приходили нечасто. И это было страшнее всего. Неизвестность превращала любой шорох в коридоре в пытку. Шаги — за кем? За мной или за соседней дверью? Звон ключей — близко или еще далеко? Я научилась быть незаметной. Стать меньше. Дышать тише. Вжаться в стену. Стать неодушевленным предметом, чтобы они не увидели ничего, что могло бы вызвать их ученый азарт. Той ночью привычная тишина не просто изменилась — она треснула. Словно воздух перед грозой: глухо, едва уловимо, но кожа откликнулась мелкой дрожью. А потом — всего один звук. Щелчок засова. Я рефлекторно отпрянула в самый дальний угол. За месяцы заперти углы стали моей единственной защитой: там, по крайней мере, ты видишь, откуда на тебя нападают. Тяжелая дверь со скрежетом отворилась. Яркий, слепящий свет из коридора ударил по глазам. Я зажмурилась, заслонив лицо ладонью. А когда сквозь слезы смогла разглядеть силуэт... в дверях стоял человек. Высокий. Широкоплечий. И — главное — на нем не было халата алхимика. — Есть кто живой? — донесся голос. Тихий. Хриплый. В нем не было той тошнотворной, высокомерной интонации людей, привыкших смотреть на тебя как на дохлую лягушку под скальпелем. Я сжала губы и молчала. Способность молчать спасала мне жизнь слишком долго, чтобы разбрасываться словами. Силуэт шагнул в камеру. Свет фонаря качнулся, выхватив из тьмы его лицо. Молодое. Тёмные, чуть вьющиеся волосы. Небольшой шрам у правого уголка губ. И глаза — серо-голубые, внимательные. Он смотрел не сквозь меня и не на материал. Он смотрел на меня. В самую душу. Боги, я уже и забыла, что так вообще бывает. — Ладно, — пробормотал он негромко, будто сам себе. — Значит, живая. Он не ринулся ко мне. Не сделал ни одного резкого движения. Просто медленно опустился на одно колено — чтобы не нависать сверху, чтобы не пугать. И поставил фонарь на каменный пол ровно посередине между нами. — Вообще-то я искал кое-что другое, — спокойно проговорил он. — Наткнулся на тебя случайно. — Он чуть накренил голову. — Идти сможешь? Я вжалась в холодный камень стены, вглядываясь в его лицо. Всё внутри вопило: «Это ловушка! Добрых незнакомцев в этих подвалах не бывает!» Но взглянула на свои руки, где кожа была сухой и тонкой без чешуи, и поняла: если я останусь здесь еще хотя бы на пару дней — спасать будет просто некого. Я встала. Колени предательски задрожали, ноги едва держали — мышцы давно забыли, как ходить. Я качнулась, проиграв равновесие, но вовремя уперлась плечом в стену. Он поднялся вслед за мной. Руку не протянул — быстро сообразил, что любое прикосновение сейчас заставит меня дико выть. Просто отступил на шаг, освобождая дорогу к выходу. — Впереди еще три коридора, — ровно сказал он. — Я иду первым. Скажу «стоп» — замираешь на месте и не дышишь. Поняла? Я коротко кивнула. — Хорошо. Пошли. Он двигался быстро, бесшумно и чертовски уверенно. Сразу видно человека, который привык ходить по краю и привык, что ему не задают лишних вопросов. Я плелась сзади, держась на безопасном расстоянии — звериный инстинкт берег меня от слишком близкого контакта. Один раз он резко поднял кулак: «Стоять». Я замерла, вжавшись в тень. Он прислушался к шорохам глубины, едва заметно кивнул и двинулся дальше. А потом мы вышли наружу. Свежий, ночной воздух ударил в легкие с такой силой, что я захлебнулась им и остановилась как вкопанная. Это была настоящая ночь. Настоящая! С оглушительно бескрайним небом, со свежим ветром, который пах солью, влажной травой и свободой — всем тем, что существовало снаружи, пока я гнила в каменной гробовой тишине. Я стояла, запрокинув голову, и просто не могла надышаться. Он остановился рядом. Не торопил, не дёргал за рукав. Просто молча ждал, давая мне прийти в себя. — Далеко до твоих? — спросил он наконец, глядя куда-то в темноту. До твоих. Как будто у меня кто-то был. Как будто это само собой разумелось. — Нет, — вытолкнула я из себя первое слово за долгие месяцы. Голос прозвучал хрипло, сожженно и чужо. — Я одна. Он медленно повернул голову, разглядывая меня секунду-другую. — Тогда идем, — сказал он просто. Его корабль ждал в небольшой, темной бухте. Черный силуэт на воде, без единого огонька. Он тихо, особым образом свистнул, и из темноты через пару минут бесшумно вынырнула шлюпка. Матросы на веслах уставились на меня с откровенным любопытством. Он лишь коротко мазнул по ним тяжелым взглядом — и они тут же уткнулись глазами в свои колени. На борту он отвел меня в каюту — небольшую, скромную, очевидно, свою собственную. Принес кувшин с чистой водой, сухари и кусок вяленого мяса. Поставил всё у двери и сразу вышел. Никаких вопросов. Никаких требований благодарности. Я сидела на полу у кровати, медленно жевала жесткое мясо и пыталась вспомнить, когда в последний раз ела что-то, кроме серущей каши. Я думала о том, что снаружи есть ветер и звезды. И о том, что этот странный человек ни разу — ни единым словом, ни единым взглядом — не дал мне понять, что считает меня чудовищем или диковинкой. А потом я заплакала. Тихо, без единого звука, зажимая рот ладонями — просто потому что теперь, наконец-то, это было безопасно. Первые дни я почти не вылезала из каюты. Он не настаивал. Иногда стучал в дверь, спрашивая, нужно ли мне что-то. Я отвечала короткое «да» или «нет». Он кивал и уходил. На четвертую ночь я не выдержала и выбралась на палубу, думая, что весь корабль спит. Подошла к борту и замерла, уставившись в море. Оно было огромным. Тёмным. Живым. Я чувствовала его не так, как люди. Кровь в жилах отзывалась на каждый всплеск, что-то глубоко внутри рвалось вниз, к этой темной пучине, как к родному дому. Впервые за долгое время я снова почувствовала, что я — это я. — Красиво? — раздался сзади знакомый голос. Я даже не вздрогнула — его шаги я научилась узнавать из тысячи. — Да, — тихо ответила я. Он подошел и встал рядом, оперевшись локтями о перила. Тоже стал смотреть на воду. — Куда тебя высадить? — спросил он через минуту. Спокойно. Без подтекста. — Не знаю, — честно призналась я. Он кивнул. Словно мой ответ был самым разумным на свете. — Тогда пока никуда. Мы стояли у борта и молчали. Море шумело, ночные волны ласково качали корпус, а звезды тонули в тёмной воде. Вот тогда, — думала я потом. Именно в тот момент. Не когда он вытащил меня из подвала. Не когда принес еду и ушел, не потребовав ничего взамен. А именно тогда — когда он сказал «пока никуда» и не попросил платы за свою доброту. Чешуя восстанавливалась медленно. Сначала едва заметно — одна мерцающая пластинка, другая... Потом всё быстрее. Сайрус заметил это. Ничего не сказал — просто один раз бросил короткий взгляд на мои запястья и чуть кивнул. Так кивают, когда видят, что сломанная вещь наконец-то начинает работать правильно. Команда привыкла ко мне. Я не сидела сложа руки — помогала, чем могла. Я знала поведение моря лучше любого штурмана: чувствовала скрытые течения, угадывала шторм за полдня до того, как барашки появлялись на волнах. Полезность была лучшей защитой. Однажды, когда мы стояли у штурвала, он тихо спросил: — Как тебя зовут? Я не ответила и опустила взгляд вниз. — Мне не нравится мое имя — все же тихо сказала я — Тогда тебе нужно новое имя — спокойно сказал он, и устремив свой взгляд в море вдруг говорит — Как насчет Амайя? Оно вроде означает «та,что рождается после шторма» думаю тебе подходит. Я смогла лишь кивнуть и слабо улыбнуться. Амайя. Та, что рождается после шторма. — Меня зовут Сайрус.— представился он И всё. Ни расспросов, ни длинных историй. Просто имена. Но после бесконечных месяцев, когда меня называли «образцом», «экземпляром» и «материалом», моё собственное имя, произнесенное его голосом, звучало чем-то невероятно огромным. Я не помню точной минуты, когда решила, что больше никуда от него не уйду. Может, когда он впервые шутливо назвал меня своим «сокровищем» — не как вещь в сундуке, а как что-то невероятно ценное. Может, когда я увидела, как он смотрит на море — с тем же немым обожанием, с каким я смотрела на него самого, когда думала, что он не замечает. А может, когда осознала: только рядом с ним я снова помню, кто я такая. Я попросила остаться сама. Сайрус долго смотрел на меня. Его серо-голубые глаза были серьезными, внимательными. — Это опасно, Амайя, — сказал он. — Я знаю. — Никто не должен про тебя узнать ни слова. Они всё еще ищут. — Я знаю. — И ты будешь слушать меня, когда станет жарко. — Когда это действительно важно, — поправила я его. Он чуть улыбнулся своей фирменной, едва заметной улыбкой — так он улыбался всегда, когда ему что-то нравилось, но признаваться в этом он не собирался. — Договорились, — сказал он. Сейчас я лежу рядом с ним на узкой кровати в его капитанской каюте. Веревки на корабле высыхают, команда готовится к отплытию, а я думала о том, насколько странно устроена эта жизнь. Он искал в том подвале совершенно другое, скорее всего какие-нибудь драгоценности. А нашел меня. Я искала способ просто тихо перестать существовать. А нашла причину жить дальше. Сайрус спит рядом — ровно, глубоко, без кошмаров этим утром. Его тяжелая ладонь лежит на моих волосах, будто так и должно быть всегда. На своей жердочке дремлет Фаэтон, а за окном море готовится к новому дню. Я его сокровище, — думала я, чувствуя его тепло. А он — мой. И дело не в том спасении из подвала. Спасение — это всего лишь один быстрый шаг, секунда вспышки. А в том, что каждый день после этого он выбирает прятать меня в тени — не потому что стыдится моей силы или моей чешуи, а потому что визжит от мысли, что меня снова найдут. Потому что смотрит на море и на меня одинаково — как на что-то бескрайнее, что невозможно запереть ни в какие клетки. Потому что когда меня накрывает страх, он не говорит, что это глупости. Он просто берет меня за руку и тихо шепчет: «Я здесь». И этого всегда достаточно. За окном рассветает. Скоро снова будет море. Я закрываю глаза, уткнувшись носом в его плечо, и слушаю, как он дышит — ровно, неторопливо, словно прибой в самую тихую, спокойную ночь. Я осталась, — с улыбкой шепчу я самой себе. И ни о чем не жалею.