dangerous.

Мне только что исполнилось восемьнадцать. Возраст, когда по закону ты вроде бы становишься взрослой, но внутри меня не было ощущения праздника — только глухая, звенящая пустота и привкус железа во рту после очередной вчерашней драки. Меня зовут Лейла. И ещё вчера моя жизнь состояла из адреналина, разбитых костяшек, липкого страха перед полицией и бешеного ритма нашей уличной группировки. Мы не были просто «трудными подростками». Мы были стаей. Группой безбашенных ребят, для которых грабежи, ночные вылазки заброшенных складов, крышевание мелких точек и драки район на район были единственным смыслом существования. Нас боялись. Нас уважали. Мы думали, что мы бессмертные. Но всё рухнуло в один-единственный миг. Прошлой ночью облава была такой чистой и подготовленной, будто нас вели несколько месяцев. Сирены, слепящие фары полицейских машин, крики, бегство по мокрому асфальту и холодный металл наручников на запястьях тех, кто не успел перемахнуть через бетонный забор. Я успела. Я сорвала кожу на ладонях, продираясь через колючую проволоку, спряталась в грязном подвале старой пятиэтажки и просидела там до самого рассвета, дрожа от холода и адреналина. А утром до меня начали доходить новости. Троих из наших взяли прямо в том переулке. Ещё двоих — организаторов, парней постарше, с которыми мы проворачивали крупные дела — задержали по наводке. Против них уже светили реальные, тяжёлые статьи: грабёж группой лиц по предварительному сговору, нанесение тяжких телесных. Сидя на полу своей пустой комнаты, я смотрела на свои разбитые костяшки и чётко понимала: это конец. Прошлого больше нет. Наша банда рассыпалась карточным домиком. Те, кого не поймали, залегли на дно так глубоко, что их теперь не отыскать даже по старым адресам. Возвращаться на наши привычные точки было самоубийством — за нами наверняка следят, а подставляться под статью из-за глупой верности развалившейся группировке я не собиралась. Жизнь, которую я знала, закончилась. Мне страшно. У меня нет денег, нет нормального образования, нет чтимого плана на будущее. Всё, что я умею — это драться, защищаться и выживать в бетонных джунглях. Но я точно знаю одно: сидеть сложа руки и ждать, пока меня тоже найдут, я не буду. Семнадцать лет прошло в постоянной борьбе. Сегодня мне восемнадцать, и я осталась совсем одна на руинах своего мира. Но надо жить дальше. Я встала с пола, стряхнула пыль с потёртых джинсов, подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на своё отражение. Синяк под левым глазом, бледное лицо, упрямый взгляд исподлобья. Я — Лейла. Предыстория. Чтобы понять, почему вчерашний крах банды вырвал у меня душу, нужно вернуться на три года назад. В тот серый, дождливый октябрь, когда мне было всего пятнадцать. Большинство девчонок в пятнадцать лет думают об оценках, первой косметике и мальчиках, которые не пишут им во ВКонтакте. Я думала о том, как не возвращаться домой. Дома меня ждала вечно пьяная мать, сменяющие друг друга «отчимы», от которых пахло дешёвым перегаром и опасностью, и вечный, удушающий голод — и физический, и тот, что грызёт изнутри, когда ты понимаешь, что в этом огромном мире ты абсолютно, чертовски никому не нужна. У меня не было семьи. Точнее, биологически она существовала, но эти люди были мне чужими. Я была для них обузой, лишним ртом, существом, чьё присутствие замечали, только когда нужно было сорвать на ком-то злость. В тот вечер я сбежала после очередного скандала. На улице стеной шёл ледяной питерский дождь, кроссовки промокли насквозь, а куртка давно не держала тепло. Я сидела под козырьком закрытого продуктового ларька на окраине района, сжавшись в комок и дрожа от холода. У меня не было ни копейки, в животе крутило от голода, а в голове билась одна глупая мысль: «Если я сейчас просто засну здесь и не проснусь, заметит ли хоть кто-нибудь?» И тут появились они. Их было четверо. Парни постарше, в тёмных спортивках и куртках с капюшонами. Они громко смеялись, от них пахло сигаретным дымом и свободой. Один из них — высокий, широкоплечий парень с хищным шрамом на левой брови, которого все звали Максом, — резко остановился прямо напротив меня. — Опа, гляньте, кто тут у нас, — прищурился он. — Мелкая, ты чего тут мёрзнешь? Потерялась? Я не испугалась. Наверное, в пятнадцать лет, когда тебе нечего терять, страх просто отрофируется. Я подняла на него свой самый упрямый, злой взгляд и буркнула: — Иди мимо, куда шёл. Парни заржали, но Макс не ушёл. Он внимательно всмотрелся в моё бледное лицо, в синяки на моих запястьях, которые я безуспешно пыталась спрятать в рукава куртки. В его глазах не было жалости — жалость я презирала больше всего. Там было что-то другое. Понимание. — Характер есть, это хорошо, — спокойно сказал Макс. Он расстегнул свою тяжёлую кожаную куртку, снял её и накинул мне на плечи. Она была огромной, тёплой и пахла дешёвым одеколоном, бензином и табаком. — Пошли с нами, малявка. Поешь хотя бы. Я поднялась и пошла за ними. Просто потому, что альтернативой было замёрзнуть на этом мокром асфальте. В ту ночь они привели меня в своё логово — заброшенную бойлерную на краю промзоны, которую они оборудовали под базу. Там было тепло, горел обогреватель, на старых диванах лежали пледы, а на столике стояли коробки с дешёвой едой. Там я познакомилась с остальными: вечно весёлым Серым, молчаливым Киром и резкой, дерзкой Янкой. Они не стали расспрашивать меня о прошлом. Им было плевать, кто мои родители и почему я не дома. Они просто налили мне горячего чая в пластиковый стаканчик, пододвинули тарелку с пиццей и дали сухую одежду. — Теперь ты с нами, Лейла, — сказал тогда Макс, затягиваясь сигаретой. — У нас простое правило: один за всех. Мы никого не сдаём, никого не бросаем. Мы — семья. И это не было пустой фразой. Эти малолетние преступники, воры и драчуны, которых общество считало отбросами и будущими зэками, стали для меня настоящей семьей. Первой и единственной в моей жизни. За три года они научили меня всему. Кир научил меня правильно ставить блок и бить так, чтобы не выбивать собственные костяшки. Серый показал, как незаметно вскрывать замки и «чистить» карманы зазевавшихся прохожих в метро. Макс всегда стоял за меня горой. Если на районе кто-то пытался меня обидеть или задеть, парни приезжали через десять минут, и обидчик быстро понимал, что трогать «мелкую» — это смертный приговор. Мы делили всё. Деньги с успешных налётов и грабежей мы складывали в общий котёл. Если у кого-то не было обуви — мы шли и «доставали» её. Если кто-то заболевал — Янка сидела у его постели с лекарствами, купленными на общие деньги. На этих грязных матрасах в заброшенной бойлерной, под свет тусклой лампы, я впервые в жизни почувствовала себя в безопасности. Я знала, что если упаду — меня поднимут. Если меня прижмут к стене — за моей спиной встанут четыре надёжных плеча. Они были моей первой семьёй. Людьми, которые любили меня не за то, что я «хорошая девочка», а просто за то, что я — это я. Моя верность им была абсолютной, собачьей. Я была готова пойти ради них под пули, на нож, под любую статью. И именно поэтому сегодняшнее утро стало для меня настоящей смертью. Мою семью арестовали. Мой дом — нашу бойлерную — разгромила полиция. Макс, Кир, Серый — все они сейчас за решёткой, и я ничем, абсолютно ничем не могу им помочь. Они защищали меня три года. А теперь я осталась одна на холодном ветру, и мне нужно учиться дышать заново, понимая, что те, кто научил меня выживать, больше не смогут прикрыть мне спину. Мне было почти семнадцать, когда в нашей группировке появилась Александра Гастелло. Её привёл Макс поздним вечером. На улице шёл мелкий снег с дождём, и вся промзона выглядела серой, промокшей и безжизненной. Мы сидели в нашей старой бойлерной: Серый возился с радиоприёмником, Янка перебирала аптечку, а я пыталась зашить порванный рукав куртки. Дверь скрипнула, и Макс вошёл первым. За ним стояла девочка. Она была настоящей блондинкой — светлые волосы падали на плечи спутанными прядями, будто их давно не расчёсывали. Из-под мокрой чёлки смотрели ярко-голубые глаза. Они казались слишком светлыми для этого грязного, тёмного помещения, словно в нашу подвалоподобную комнату случайно попал кусочек зимнего неба. На ней была тонкая куртка не по размеру, старые кеды и рюкзак, почти пустой. Девочка держала его обеими руками, прижимая к груди, будто внутри находилось что-то ценное. — Это Саша, — коротко сказал Макс. — Она поживёт с нами. Никто не стал задавать лишних вопросов. В нашей компании вообще редко спрашивали о прошлом напрямую. Мы знали: если человек оказался на улице, значит, ему уже пришлось пережить достаточно. Саша стояла у двери, не решаясь пройти дальше. Она внимательно осматривала помещение: старые диваны, пледы, коробки с едой, самодельный стол, лампу с треснувшим плафоном. Наверное, для неё это место выглядело не домом, а очередной временной остановкой. — Ты голодная? — спросила я. Она посмотрела на меня, будто не ожидала, что к ней обратятся первой. — Немного. Я пододвинула к ней тарелку с бутербродами. — Тогда садись. Тут никто не отнимает еду. Саша осторожно подошла и села рядом со мной. Поначалу она ела медленно, маленькими кусочками, постоянно поглядывая на остальных. Потом голод оказался сильнее осторожности, и она быстро доела всё, что лежало на тарелке. — Из детского дома? — спросила Янка без злости, просто уточняя. Саша кивнула. — Меня недавно выпустили. Сказали, что я уже совершеннолетняя и должна сама о себе заботиться. Только я не знала, куда идти. Она сказала это спокойно, но голубые глаза на секунду потускнели. Я хорошо понимала, что значит не иметь места, куда можно вернуться. Но наша истории были разными. Я сбежала из дома, где меня не любили и не защищали. Саша выросла там, где детей было много, а настоящего чувства принадлежности не хватало почти никому. — Здесь можешь остаться, — сказала я. Саша посмотрела на меня. — Правда? — Правда. Только не трогай мои вещи и не бери последнюю шоколадку без разрешения. Она впервые улыбнулась. Улыбка у неё была светлая и немного неловкая. Совершенно не подходящая к нашей компании, к облупленным стенам, к запаху сырости и дешёвого табака. Но именно поэтому она сразу запомнилась. С того вечера мы почти не расставались. Саша спала на старом диване напротив моей кровати, укрываясь слишком коротким пледом. В первые ночи она часто просыпалась от каждого шума и долго сидела, прислушиваясь к звукам за стеной. Я делала вид, что не замечаю, а потом молча передвигала к ней свою подушку или оставляла включённой лампу. Через несколько дней она уже знала, кто какую кружку считает своей, где лежат аптечка и запасные батарейки, кто храпит громче всех и в какой момент Макс начинает злиться. Она быстро освоилась, хотя продолжала сохранять в себе какую-то осторожность. Саша отличалась от всех нас. Она не любила драки. После каждого конфликта долго молчала и проверяла, не разбил ли кто-нибудь руки. Она могла спорить с Максом, когда остальные предпочитали не вмешиваться. Если кто-то возвращался злой, Саша первая ставила чайник и говорила: — Сначала поешь. Потом будешь разрушать мир. Иногда это действительно помогало. Она была блондинкой с голубыми глазами, но внутри оказалась гораздо крепче многих из нас. Саша умела замечать то, что остальные предпочитали не видеть. Если я слишком долго молчала, она садилась рядом. Если я возвращалась с разбитыми костяшками, молча приносила аптечку. Если Макс отдавал мне слишком опасное задание, Саша могла встать между нами и сказать: — Лейла не будет в этом участвовать. Макс сначала злился, но почти всегда отступал. Наверное, потому что видел: Саша говорила не из страха, а из уверенности. Мы стали лучшими подругами постепенно. Сначала просто сидели рядом по вечерам. Потом начали делиться воспоминаниями. Я рассказала ей о матери, о доме, о том, почему мне было страшно возвращаться туда. Саша говорила о детском доме: о длинных коридорах, одинаковых кроватях, чужих праздниках и о том, как тяжело было каждый раз прощаться с ребятами, которых забирали другие семьи. Она не злилась на тех, кто уезжал. — Я всегда радовалась за них, — говорила Саша. — Просто потом становилось слишком тихо. Я понимала эту тишину. Мы обе знали, каково это — чувствовать себя лишней. Поэтому среди всех людей в группировке мы особенно быстро нашли друг друга. Саша стала человеком, которому я могла сказать правду. Даже ту, которую не произносила вслух перед остальными. Когда мне было страшно, я приходила к ней. Когда злилась, садилась рядом и молчала. Она не требовала объяснений. Просто оставалась. Однажды ночью мы сидели на крыше заброшенного здания. Внизу светились окна города, а вокруг гудел ветер. Саша протянула мне половину шоколадного батончика и сказала: — Знаешь, мы всё равно не обязаны оставаться здесь навсегда. Я усмехнулась. — А где ещё нам быть? — Не знаю. Но где-нибудь, где не нужно постоянно ждать сирен. Я ничего не ответила. Тогда я не верила, что существует жизнь за пределами нашей группы. Мне казалось, что мы навсегда останемся вместе: будем делить деньги, еду, страх и опасность. Саша тоже так думала — или делала вид. Она стала для меня не просто подругой. Она была моим человеком. Тем, кто видел во мне не «мелкую», не бойца и не участницу группировки, а Лейлу — живую, уставшую, иногда растерянную и всё ещё способную смеяться. Поэтому, когда позже всё рухнуло и многих ребят задержали, мне было особенно страшно за неё. Я уже знала, каково это — потерять семью. Но в тот момент я ещё не понимала, что Саша станет последней ниточкой, связывающей меня с прошлым. И единственным человеком, который поможет мне начать жизнь заново. Внешность как броня Я всегда любила свою внешность — даже в те времена, когда возвращалась после драки с разбитой губой, содранными костяшками и синяком под глазом. У меня были длинные чёрные волосы. Они спадали почти до талии и тяжёлой блестящей волной обрамляли лицо. После дождя или сырой погоды пряди начинали виться на концах, а после драки часто путались и цеплялись за воротник куртки. Но даже тогда я не спешила их обрезать. Волосы оставались моей привычной деталью, чем-то красивым и неизменным в жизни, где всё остальное постоянно разрушалось. Глаза у меня были зелёные — не яркие, не изумрудные, а тёмные, болотного оттенка. В них редко читалась мягкость. Обычно взгляд казался настороженным, тяжёлым, иногда почти хищным. Я научилась смотреть на людей так, чтобы они не сразу понимали, чего от меня ждать: испуга, насмешки или удара. Черты лица у меня, наоборот, были мягкими. В этом и заключался главный контраст моей внешности. Пухлые губы, аккуратные тонкие брови, плавная линия щёк и тонкая талия делали меня похожей на девушку с рекламного плаката, а не на участницу уличной группировки. Люди часто ошибались, когда видели меня впервые. Они замечали длинные волосы, зелёные глаза и модельную фигуру — и не замечали, как я держу руки, куда смотрю и насколько быстро оцениваю обстановку. Моя талия была очень тонкой, фигура — хрупкой и вытянутой. В другой жизни я могла бы работать моделью: ходить по подиуму, сниматься в рекламе, позировать фотографам. Иногда, глядя на себя в зеркало, я представляла именно такую судьбу — светлую студию, дорогую одежду, спокойную жизнь без сирен и заброшенных зданий. Но в нашей реальности внешность была не мечтой, а инструментом выживания. Иногда я пользовалась тем, что выглядела моложе и беззащитнее, чем была на самом деле. Мне удавалось знакомиться с обеспеченными мужчинами в дорогих заведениях, говорить с ними мягко, позволять им думать, что они полностью меня очаровали. Я не обещала им ничего конкретного, но они сами достраивали историю: красивую девушку можно впечатлить деньгами, вниманием и дорогими подарками. Я принимала их щедрость, играла роль заинтересованной, а потом исчезала, когда понимала, что разговор становится опасным или слишком настойчивым. Деньги в кармане давали мне возможность несколько недель не возвращаться к криминальным делам и купить то, чего у нас обычно не было: лекарства, еду, одежду, иногда новый телефон. Но я никогда не считала это настоящей победой. За красивой улыбкой всегда стояли тревога, риск и необходимость постоянно контролировать ситуацию. Я понимала: достаточно одного человека, который решит, что ему что-то должны, — и вся моя тщательно выстроенная маска рухнет. Поэтому я не задерживалась рядом надолго и не позволяла никому узнать обо мне больше, чем было необходимо. Иногда после такой встречи я возвращалась в бойлерную, снимала платье или куртку, смывала макияж и снова становилась собой. Девушкой с длинными чёрными волосами, болотными глазами и мягкими чертами, которые не совпадали с моей жизнью. Я любила своё лицо, потому что оно напоминало: во мне осталось что-то кроме злости и страха. Но иногда эта любовь к себе ругалась с реальностью. После драки я могла часами рассматривать в зеркале разбитую губу, рассечённую бровь или новый синяк и думать, что кто-то испортил то, что принадлежало только мне. Тогда я брала расчёску, осторожно распутывала волосы и говорила своему отражению: — Ничего. Я всё равно останусь собой. Красивой — не для чужих денег, не для чужого взгляда и не для роли, которую мне приходилось играть. Красивой, потому что я выжила. Наш мир состоял не только из драк, вылазок и бегства от полиции. Была и другая сторона — мрачная, липкая, затягивающая сторона уличной жизни. Группировка жила на адреналине, но от постоянного страха, холода и мыслей о будущем ребята быстро уставали. И тогда в ход шёл допинг. В нашей заброшенной бойлерной вещества появлялись регулярно. Сначала кто-то приносил закрученную в газетную бумагу траву, чтобы «расслабиться после дела». Потом на столике под тусклой лампой начали высыпать белые дорожки порошка. А со временем парни постарше перешли на иголки и шприцы. Я с самого начала была категорически против всего этого. Я видела, во что превращается человек под дрянью. На моих глазах ребята, с которыми мы вчера делили хлеб, превращались в мычащих овощей с пустыми глазами или в агрессивных психопатов. К тому же моя внешность — эти зелёные болотные глаза, длинные чёрные волосы и мягкое лицо — была моим главным инструментом для «развода» богатых мужиков. Я знала: стоит мне подсесть, как моя кожа посереет, под глазами залезут круги, и вся моя модельная привлекательность сгорит за пару месяцев. Но улицы — странное место. Когда ты каждый день видишь, как твой друг занюхивает дорожку и на пару часов забывает о том, что у него нет дома, дурацкий, ядовитый интерес начинает грызть тебя изнутри. «А что они чувствуют? Почему им так легко? Неужели это действительно помогает заглушить эту вечную, тупую боль в груди?» И порочный круг замкнулся. Интерес взял верх. Сначала была трава. Серый угостил меня на крыше после удачного налёта. Я сделала затяжку, закашлялась до слёз, но потом… потом мозг действительно накрыло туманным, ватным спокойствием. Мысли перестали наскакивать друг на друга, старые синяки на скуле перестали тупо ныть, а страшное будущее казалось далёким и неважным. Через пару месяцев травы стало мало. На одной из вечеринок на хате у каких-то барыг Кир протянул мне свёрнутую в трубочку купюру и указал на зеркало с белым порошком. — Попробуй, Лейла, — усмехнулся он. — От этого дурь в голове сменяется такой суперсилой, что ты сможешь сбить человека с ног одним взглядом. Я попробовала. Белая пыль с обжигающей болью влетела в ноздрю, заставив слезы брызнуть из глаз. А через минуту сердце бешено заколотилось в рёбра, по венам хлынул раскалённый адреналин, а губы расплылись в безумной, самодовольной улыбке. Порошок давал ощущение абсолютной власти, превращая мою хрупкую фигуру и моделиное лицо в броню, которую якобы не пробить ничьему кулаку. Я начала употреблять. Не каждый день, но регулярно. Трава — чтобы замутить вечер и поспать без кошмаров про детство; порошок — чтобы идти на драки и «работать» в клубах с богатыми папиками, играя роль недоступной, уверенной хищницы. Но была одна черта, которую я поклялась никогда не пересекать. Иголки. Я видела, как Кир и Макс в конце концов достали шприцы. Видела, как они ищут вены на исколотых руках, как стекленеют их глаза, как от них начинает пахнуть гниющим мясом и аптечной дрянью. Для меня иголка всегда была чем-то вроде черты между жизнью и смертью. Вколоть себе в вену яд — это значит окончательно сдаться. Признать, что ты труп, который просто пока двигается. Сколько бы порошка я ни занюхивала на клубных туалетах, сколько бы травы ни курила, на шприцы я смотрела с животным ужасом. — Если хоть один из вас прикоснётся ко мне с иглой — я всажу ему нож в горло, — отрезала я однажды, когда пьяный Кир попытался шуткой предложить мне «попробовать настоящую тему». И они знали, что я не шучу. Саша в этом плане была другой. Когда она появилась в нашей банде — такая светлая, голубоглазая блондинка из детдома, — казалось, вся эта грязь к ней не липнет. Парни при ней старались убирать шприцы и не ругаться матом. Саша выглядела слишком чистой для нашего подвала. Но у всех на улице есть свои демоны. Саша скрывала от всех, что тоже иногда балуется. Она смертельно боялась, что Макс или Серый увидят её с дрянью — для неё это было бы крахом того уважения, которое она так долго выстраивала. Но от меня ей спрятать это не удалось. Однажды ночью я застала её за заброшенной трансформаторной будкой во дворе. Саша стояла в тени, укутавшись в свою старую куртку, и судорожно делала затяжку из самокрутки. Пальцы её дрожали, а светлые волосы запутались в воротнике. Увидев меня, она вздрогнула, напуганно уронила самокрутку на землю и попыталась раздавить её кедом. — Лейла… — прошептала она, и её голубые глаза заполнились слезами стыда. — Пожалуйста… не говори Максу. Не говори никому. Я… я просто не могу больше. В голове так шумит после детдома… я не могу спать. Я посмотрела на эту хрупкую блондинку, на то, как она дрожит от холода и страха, и почувствовала, как внутри меня всё сжимается. Я подошла, подняла самокрутку, обтёрла от земли и протянула ей обратно. — Я не скажу, Саш, — тихо ответила я, вытаскивая из кармана свою зажигалку и чиркнув огоньком. — Кури. Но только при мне. И только траву. Достигнешь порошка — я сама тебе уши оторву. С того дня у нас появился наш общий секрет. Саша доверила свою тайну только мне. Иногда, когда вечер становился слишком тяжелым, мы уходили на крышу бойлерной. Я доставала травинку или порошок, Саша курила свою травы, и мы сидели в обнимку, глядя на темнеющий город. Мы были двумя поломанными девчонками: я — черноволосая зеленоглазая хищница с пухлыми губами и разбитыми костяшками, и она — светлый голубоглазый ангел из детдома. Мы травили себя, чтобы выжить в этом дерьме, но мы держали друг друга за руки у самой грани, не позволяя упасть в ту пропасть, откуда уже не возвращаются.

***

Прошло две недели. Две бесконечные, серые, как тушь на мокрой бумаге, недели с момента облавы. Удивительно, но порошок и трава, которыми я травлю себя эти три года, словно пощадили моё лицо. Природа оказалась странно щедрой. Мои длинные чёрные волосы всё так же блестели на солнце, аккуратные тонкие брови не потеряли формы, а пухлые губы казались ещё выразительнее. Белый яд не покрыл мою кожу прыщами и не иссушил её до состояния пергамента — порошок лишь сжёг подкожный жир, сделав мои острые скулы ещё более точёными. Лицо стало совсем худым, почти скульптурным, а глаза цвета болотной тины на этом тонком, бледно-скуластом лице смотрелись ещё крупнее, ещё глубже и опаснее. Модельная внешность никуда не делась. Она просто обрела какую-то готическую, хищную заострённость. Но внутри этой красивой оболочки всё выгорело дотла. Я была уверена, что Сашу поймали. Уверенность эта ломала меня пополам каждый божий день. В ту проклятую ночь, когда сирены разрывали тишину промзоны, я видела, как двое копов побежали именно в ту сторону, куда метнулась моя блондинка. Я сбежала, сорвала кожу на ладонях, а она… Саша не умела бегать так быстро. Она не умела драться до полусмерти, как я. Я коралла себя, за то что, упрашивала ее пойти с нами, туда в ад. Я ревела до хрипоты, забившись в грязный угол на съёмной квартире-клоповнике, которую успела снять на последние «разведённые» с папиков деньги. Сидела на полу, сжимая в руках её забытый шерстяной шарф, и выла от ужаса и бессилия. Сашу посадили. Секреты нашей бойлерной, наша трава на крыше, её голубые глаза — всё это теперь гнило в каком-нибудь Временном Изоляторе Содержания. Я осталась совершенно одна. Настоящий круг ада: семнадцатилетняя Лейла, у которой больше нет семьи, нет защиты и нет единственного близкого человека. Сбежав из Питера в Москву на попутках, чтобы залечь на дно, я слонялась по чужому, равнодушному мегаполису. Две недели я пыталась найти хоть какую-то легальную работу. Но кому нужна семнадцатилетняя девчонка без документов, без образования, с подозрительными синяками на тонких запястьях и волчьим взглядом? Меня либо гнали в шею с позорных вакансий посудомоек, либо ушлые администраторы клубов предлагали «работу в эскорте», от которой меня тошнило. Был поздний ночной час. Я брела по мокрому арбатскому переулку. На мне были тёмные потертые джинсы, подчёркивающие мою тонкую талию, и оверсайз-кожанка. Я судорожно затягивалась дешёвой сигаретой, выпуская сизый дым в холодный московский туман. Пальцы подрагивали — от недосыпа, голода и проклятой отходняковой тоски. Вдруг сзади раздался резкий, тяжелый шорох шагов. Не успела я обернуться, как чья-то сильная рука с размаху вцепилась в моё левое плечо. Уличный рефлекс, вбитый тремя годами драк и порошковой паранойи, сработал мгновенно. Я не стала кричать или оглядываться. Сжав кулак так, чтобы не выбить суставы, я с разворота, всем весом своих сорока пяти килограммов, вложилась в сокрушительный боковой удар правой рукой — прямо в челюсть тому, кто посмел меня тронуть. — Урод, блядь!.. — взревела я. Мой кулак замер в каком-то миллиметре от чужого подбородка. Я ахнула. Воздух с застрял в легких, а сигарета выпала из приоткрытых пухлых губ прямо на мокрый асфальт. Передо мной стояла она. Саша. Моя светлая блондинка. Мои голубые глаза. Она стояла у стены старого дома, чудом успев прикрыть лицо блоком из озябших ладоней. На ней была огромная, явно с чужого плеча, черная дорогая кожанка, Живая. Настоящая. Не в камерном изоляторе, не под конвоем. — Лейла… тише, это я! — испуганно, шёпотом выдохнула она, опуская руки. Я стояла с занесённым кулаком, тяжело дыша, и смотрела на неё, отказываясь верить собственным болотным глазам. Сердце в груди совершило безумный кувырок и словно заново забилось после двух недель глубокой комы. — Саша?.. — мой голос сорвался на глухой, прерывистый хрип. — Ты… ты как здесь?.. Тебя же… Я не договорила. Слёзы, которые я сдерживала последние две недели, сжигая себя порошком и холодным одиночеством, водопадом брызнули из моих глаз, смывая всю мою хищную уличную спесь. Я рванулась вперёд и изо всей силы обняла её за шею, уткнувшись носом в её светлые, пахнущие холодом и туманом волосы.