Красная Дева

      — Прекрасного вам утра, дорогие мои обитатели байу… На связи ваш любимый и верный слуга в этот погожий четверг. Спешу поделиться с вами прогнозом погоды на неделю, которая хоть и стартовала с грозового ненастья, но сегодняшний день встретил нас настолько прекрасным рассветом, что даже Миссисипи, кажется, прихорашивалась по такому случаю. Сегодня нас ждёт лучезарное солнце, которое станет сопровождать нас до самого вечера, и робкий южный бриз, едва осмеливающийся коснуться ваших щёк и сердец… Совсем как я, но с куда меньшим шармом, разумеется!       — И раз уж зашла речь о шарме, по секрету вам расскажу, что рано утром соседка окликнула меня прямо из окна, приглашая на завтрак, и вдобавок упомянула, что манящие ароматы из её кухни заполонили весь квартал. И конечно, я просто не мог удержаться, чтобы не выведать у неё рецепт… вы ведь отлично знаете мой характер. Так что, дабы в полной мере насладиться этим роскошным солнцем, я настоятельно рекомендую вам два классических шедевра нашего любимого города: свежевыпеченные бенье, густо усыпанные сахарной пудрой — и если в процессе вы напрочь не уделаете себе всю рубашку, значит, вы съели их неправильно! И домашнее гамбо, погуще сдобренное специями — при текущем раскладе такое рагу способно поднять на ноги даже мертвеца! Ну или заставить влюбиться живого, тут уж всё зависит от того, кто именно вам его преподнесёт.       — Так что выходите на улицу, ловите солнечные лучи, прогуляйтесь по Французскому кварталу, и если вам посчастливится повстречать кого-то особенного, ни за что не упускайте сегодняшний яркий свет, ведь он делает абсолютно всё вокруг в разы прекраснее. И никогда не недооценивайте целебную силу доброй креольской кухни...       Из радиоприёмника доносился повтор утренней программы. Её обычно крутили в эфире через час или два после основного выпуска — так происходило каждый день, когда на горизонте не появлялось свежих новостей.       Винсент с силой и изрядной резкостью потёр глаза, поскольку утреннее солнце казалось ему невыносимо неприятным. Впрочем, конечно, далеко не таким неприятным, как этот приторный голос, что непрерывно лился из материнского радиоприёмника на кухне; он забрал его с собой из родительского дома, и это было одно из тех немногих пожитков, которые он до сих пор хранил со времён Калифорнии, наряду со считанными другими вещами.       Он нехотя поднялся с постели с растрёпанной во все стороны шевелюрой и опухшими глазами, сузившимися в одну ровную линию. Его настроение стало ещё хуже, стоило ему только встать с кровати и со всего размаху удариться коленом о стальную ножку. О, просто великолепно. Он прошествовал в сторону кухни и резким рывком отдёрнул штору (слишком много бьющего в глаза света), после чего запустил кофеварку, отчаянно пытаясь внушить самому себе, будто сегодняшний день окажется самым обычным. Если, конечно, полностью проигнорировать тот факт, что он умудрился оставить радио включённым на всю ночь. Или вроде того, уныло подумал он, косясь назад на закрытую дверь прачечной и своего личного кабинета. На полу прямо перед дверью виднелось какое-то пятно, надо будет убрать его позже.       Пока что ему искренне нравилась эта утренняя тишина, когда не приходилось подниматься с постели в четыре часа ночи.       Она была ему жизненно необходима.       Но, чисто по привычке, он позволил радио вещать на фоне, пока затягивал ремень на брюках после душа и чистки зубов, аккуратно поправляя официальное разрешение на проведение расследования, которое он наконец-то получил сугубо благодаря собственным заслугам. Телевизор в гостиной тоже работал, транслируя утренние сводки новостей, но громкость была выкручена на минимум, так что радио без труда его заглушало.       У Винсента даже веко задёргалось от раздражения, когда этот голос в приёмнике упрямо отказался затыкаться даже спустя несколько минут.       — Ну что ж! А теперь позвольте поведать вам о прискорбном фиаско команды «Голден Хорнетс» — разумеется, подобного по телевизору вам ни за что не расскажут, и это известие разобьёт сердца многим из наших слушателей, мне искренне жаль, господа.       Какая безвкусица.       — О боже… — негромко произнёс он под нос, на секунду прикрыв глаза. — Да замолчи ты уже. — Быть может… стоило просто выключить его? Но этот вариант, похоже, даже близко не задержался в его голове.       Голос в эфире увлечённо продолжал:       — А для преданных болельщиков — приготовйтесь. Поскольку финальные матчи уже буквально на носу, точь-в-точь как кокетливая девица в красном платье, которая застыла в предвкушении, ожидая, когда её пригласят на танец в самый центр сцены…       Винсент резким рывком распахнул дверцу холодильника и случайно с силой хлопнул ею на обратном пути. Он зажмурился и сделал глубокий вдох, опуская ладонь и на ощупь проверяя, не появилось ли там вмятины; слава богу, пронесло. Он медленно сосчитал про себя до трёх, отчаянно пытаясь подавить волну глухого гнева, подступающую к самому горлу.       — Пф-ф. Кокетливая девица? — цинично фыркнул он, состряпав ироничную мину и доставая пакет молока из отсека. — Ты сейчас серьёзно? Какой придурок станет подниматься на рассвете, чтобы нести подобную чушь? Что за отвратительный голос, приятель.       Он налил горячий чёрный кофе в чашку, разбавляя его молоком, пока ведущий на радио продолжал изливать свои речи, приторные, как сладкий сироп. Винсент пристально посмотрел на жидкость, после чего аккуратно отодвинул пакет с молоком на симметричное расстояние от чашки, чувствуя глухое раздражение из-за того, что предметы стояли не по идеальной линии.       — Если у вас сегодня утром появится возможность отведать парочку горячих бенье — ни за что её не упускайте! Я, конечно, всегда твержу, что сахар ни разу не является панацеей от скверного расположения духа и, вполне вероятно, вообще представляет собой чистейший яд. Но в умеренных дозах он, пожалуй, вполне может пойти на пользу некоторым гражданам и их вечной личной озлобленности.       — Да неужели? — пробормотал Винсент себе под нос, словно этот шут на том конце радиоэфира был способен физически услышать его внутренние тирады, вызванные паршивым утренним настроением. — Ну так приди и вылечи мою озлобленность, ничтожество. Посмотрим, хватит ли у тебя на это твоих проклятых бенье.       Чашка с кофе и молоком едва заметно дрогнула в его пальцах, когда он развернулся и с размаху налетел бедром на кухонный островок. О, просто отлично, закон подлого Эдварда Мёрфи в действии. Он разочарованно тряхнул головой, злясь на самого себя; запястья малость поднывали, и на них виднелась пара мелких царапин, но он отмахнулся от этой боли и принялся пить свой кофе прямо перед экраном телевизора. Впрочем, он вообще ни разу не вникал в то, что там показывали, полностью сосредоточившись на голосе, который продолжал звучать на заднем плане.       — И помните, дорогие мои, если вы сегодня решите выйти на прогулку… улыбайтесь. Этот мир всегда возвращает ровно то, что вы сами ему предлагаете. Искренняя улыбка — это лучший наряд, который каждый человек способен преподнести окружающим.       Винсент от такой наглости аж чуть было не захлебнулся очередным глотком кофе.       — Что? — переспросил он в полном возмущении. — Как можно нести подобную чепуху и даже не сгорать от стыда? Улыбаться кому? Всему этому чёртовому Новому Орлеану, что ли? Умоляю тебя.       Стоило трансляции повтора наконец-то подойти к концу, как он со всей силы опустил пустую чашку на столешницу, отчего этот сухой стук звучно эхом разнёсся по всей кухне, и грубо отодвинул её подальше от самого края.       — Какой невыносимый кретин, — вынес он вердикт глухим шёпотом. — Приторный, тошнотворный и до безумия довольный самим собой. Какому вообще человеку может искренне нравиться тип, изъясняющийся в подобной манере? Тьфу. Каким образом этот негодяй умудряется раскапывать горячие новости в разы быстрее профессиональных репортёров? Ведь его паршивую радиостанцию наверняка вообще никто не слушает, а этот балаган до сих пор упрямо держится в эфире.       Он с резким щелчком грубо выключил приёмник. Винсент сделал глубокий вдох, уставившись на огромное панорамное окно гостиной. Поскольку квартира располагалась на высоком седьмом этаже, отсюда открывался просто потрясающий вид; полосы утреннего света упрямо пробивались сквозь массивные тёмные венецианские жалюзи, расчерчивая золотистыми штрихами его безупречно, идеально убранное жилое пространство.       Он перебрался в Луизиану сразу после окончания университета в Беркли три года назад. Его диплом специалиста по связям с общественностью с гордостью красовался в рамке на стене в прихожей; его покойная мать, будь она сейчас жива, точно заявила бы, что это выглядит чересчур тщеславно и похоже на банальное выпрашивание внимания. Но ведь в этом-то и заключалась вся суть — демонстрировать свои достижения. Он дополнительно закончил парочку частных курсов, которые знатно прибавили ему веса в резюме, так что отыскать тёплое местечко после подачи документов в корпорацию «Шестидесяти Шести Глобал» оказалось делом плёвым. Его внешность выполняла добрую половину всей работы, и он вообще ни разу не скучал по тем временам, когда в Калифорнии ему приходилось вкалывать обычным наёмным служащим — то был самый низкий отрезок его жизни.       Карабкаться вверх по карьерной лестнице оказалось делом малость муторным, но для него не существовало невыполнимых задач. Ничто не могло стать для него серьёзной преградой, да и приличную квартиру он подыскал без особого труда. Стоило ему только получить заветную корочку, как окружающие люди действительно начали смотреть на него снизу вверх.       Сами апартаменты представляли собой живое воплощение эстетики этого десятилетия, всё было обустроено по последнему слову моды: в углу гордо поблёскивал новенький проигрыватель «Зенит», выполнявший, впрочем, сугубо декоративную функцию; на металлической вешалке покоилась его фетровая федора и неизменный габардиновый плащ, без которого он никогда не выходил на улицу (хотя в удушающей жаре Нового Орлеана носить верхнюю одежду было самым настоящим самоубийством); и роскошный диван из коричневой кожи, от которого приятно пахло дорогим табаком и свежим лаком.       С противоположной стороны сияла чистотой кухня, заставленная бытовой техникой пастельных тонов — притом что он умышленно выискивал максимально нейтральную цветовую гамму. Здесь высился холодильник «Дженерал Электрик» нежного мятного оттенка и хромированная кофеварка, из которой вовсю валил ароматный пар — он её просто обожал. Да уж, о подобных апартаментах мог только мечтать любой парень его возраста, а у него они имелись.       Винсент аккуратно затянул узел галстука перед зеркалом в прихожей, потратив ещё пару минут на мысленное порицание радиостанции, и принялся едва слышно напевать под нос меланхоличную мелодию Билли Холидей, которую на текущую секунду вовсю транслировали по каналу «66.6», — да, он умудрился снова её включить… Напевание было привычкой, которая проявлялась у него исключительно в моменты сильного волнения; его взгляд время от времени испуганно косился в сторону прачечной, но разум упрямо приказывал оставить всё как есть и не лезть туда.       — Блокнот, перьевая ручка и документы. Хм. Полный порядок, — пробормотал он себе под нос, бережно поправляя наклон шляпы поверх идеально уложенных волос. Очки придавали его облику куда более собранный и благородный вид, чем тот хаос, что творился сейчас в его собственной голове, а благодаря большим, на первый взгляд мягким разноцветным глазам он производил впечатление на редкость ответственного человека.       Он остановил свой выбор на тёмно-сером костюме угольного оттенка, безупречно отутюженном и идеально сочетавшемся со шляпой; тонкие вертикальные полоски выигрышно подчёркивали его высокую, статную фигуру. Туфли сияли так, словно он лично отполировал их как минимум трижды. Напоследок он сделал глубокий вдох, повторив его ровно три раза, чтобы окончательно удостовериться перед выходом в идеальном порядке ради собственного душевного спокойствия. Всё лежало строго на своих местах по одной линии, а запертые двери он перепроверил более трёх раз.       Теперь ему следовало внутренне настроиться на мысли о совершённом убийстве.       Покойный портной, у которого зверски вырвали руки и лишили глаз, помимо всего прочего. И потенциальный источник ценной информации или даже главная подозреваемая: Россетти Берриклот, более известная в округе как Рози, модистка со стажем из района Треме. Во всей этой истории явно крылось нечто такое, что никак не желало сходиться воедино, и это разжигало в нём колоссальный профессиональный азарт… Он чётко понимал, что это преступление не окажется рядовым делом, и до самого конца не желал избавляться от подспудного предчувствия тревоги. Ему чертовски не хотелось признавать, что вся эта ситуация его пугает, поэтому он предпочитал списывать свои эмоции сугубо на живой рабочий интерес. Его инстинкты практически никогда его не подводили, и он полностью доверял самому себе.       Ну, или вроде того…       Стоило ему только распахнуть входную дверь, как аромат лавандового чистящего средства, доносившийся из коридора здания, встретил его, как и каждое божье утро. Он неторопливо спустился по массивной мраморной лестнице, снова напевая себе под нос под влиянием внезапного прилива вдохновения, и принципиально проигнорировал лифт, в этот раз действуя куда более воодушевлённо: обрывок мелодии «I’ll Be Seeing You» мягко столкнулся с глухим эхом совершенно пустого парадного подъезда. В этот ранний час все приличные соседи уже наверняка разошлись по своим рабочим местам.       На улице весь мир уже вовсю пульсировал беззаботной повседневной жизнью под мерный рокот автомобилей; в воздухе отчётливо пахло свежевыпеченным хлебом из итальянской пекарни на углу, а какая-то женщина увлечённо выбивала ковёр на балконе, украшенном изящными коваными решётками. Вокруг околачивалось множество его соседей по кварталу — исключительно состоятельные и респектабельные граждане. Из чьих-то приоткрытых окон доносились бодрые звуки музыки, возможно, это был Луи Прима, чьи джазовые мотивы причудливо смешивались с густым ароматом асфальта, только-только начавшего прогреваться под лучами палящего солнца.       Его новенький «Шевроле Бель Эйр» преданно дожидался хозяина в этом утреннем мареве — роскошный автомобиль цвета спелой вишни с белоснежными вставками, сияющий так, словно он буквально сегодня утром покинул витрину дилерского центра. Но нет, секрет крылся лишь в том, что Винсент ухаживал за этой машиной так, словно она была его собственным единственным ребёнком; нарисуйся на этом идеальном кузове хоть одна мелкая царапина, парень бы просто рассудок потерял от ярости. Винсент благоговейно провёл ладонью по глянцевому капоту с той же искренней набожностью, с какой иные верующие перебирают чётки в церкви, — в конце концов, это был его самый первый личный автомобиль.       Стоило ему только повернуть ключ в замке зажигания, как мотор отозвался мягким, мощным и раскатистым рыком, переходящим в мерное урчание. Винсент вальяжно откинулся на спинку сиденья, поудобнее перехватил пальцами рулевое колесо и чисто по привычке потянулся к переключателю радиоприёмника. Настройка зашипела статическими помехами, пока он упрямо выискивал чистую волну, принципиально избегая частоты «66.6» — пусть даже он прекрасно понимал, что утренняя трансляция того кретина давно подошла к концу. На текущую секунду в эфире крутили сугубо музыку, а дежурный диктор как раз представлял свежую композицию — приятную джазовую пьесу со звонкими трубами и игривыми переливами фортепиано. Просто великолепно, никакого раздражающего голоса на всю машину.       Пока комната салона плавно заполнялась музыкой, Винсент аккуратно вырулил на проезжую часть, споро вливаясь в общий поток машин, который лениво и неторопливо продвигался вперед в это погожее утро. Город совершенно не выглядел встревоженным, в отличие от прошлых дней, и в обычных обстоятельствах это показалось бы на редкость странным. Но всё шло своим чередом, как и всегда: он плавно миновал местную закусочную, перед входом в которую молодой парень усердно мёл тротуар; затем промчался мимо цирюльни, где солидные мужчины увлечённо беседовали, удерживая свежие утренние газеты под мышкой. Воздух был буквально пропитан всеобщим оживлением, сигаретным дымом, цветочными духами и негромким гулом Французского квартала. Вот только, как назло, вокруг не замечалось ни одной случайной искренней улыбки или выражений подлинного счастья на лицах прохожих.       Винсент мерно постукивал пальцами по рулю в такт джазовому ритму, позволяя себе немного расслабиться в дороге. Однако его взгляд оставался предельно серьёзным и сосредоточенным. Сегодня ему срочно нужно было побеседовать с Рози и начать методично распутывать это сложное дело, чтобы сесть за написание черновиков для будущей статьи — он был обязан развернуть это расследование с колоссальным размахом и зафиксировать каждую мельчайшую деталь. Настоящий ураган, рождённый от одного единственного взмаха крыльев бабочки. И как бы сильно ему ни хотелось этого признавать… где-то в глубине души его упрямо подтачивало глухое любопытство касательно ещё одного нюанса: этого странного типа с радиостанции. Он до сих пор никак не мог вспомнить его имя, хотя тот ублюдок умудрился повторить его в эфире парочку раз. Этот проклятый, вкрадчивый звук дружеского смеха непрерывно крутился в его сознании, точь-в-точь как отвратительная мантра, от которой он уже несколько часов безуспешно пытался избавиться, и его дико злило собственное бессилие перед этой навязчивой мыслью. Кто же, чёрт возьми, такой этот парень?       Винсент сухо прокашлялся, прочищая горло, и заново сосредоточил всё своё внимание на дорожном полотне. Заведение «Франклин и Рози» располагалось уже буквально в двух шагах отсюда.