der Schmetterling

Тишину огромного дома нарушает сильный стук в дверь. Ольга, убиравшееся в гостиной, подскочила от неожиданности и с недоумением посмотрела на дверь. Стук повторился, и тогда Ольга, отбросив в сторону метлу, подошла к двери и открыла ее.  — Добрый день, — на пороге стоял Германия и слабо улыбался. — Россия дома? Он меня пригласил.  — Да, он дома. Проходи, — девушка поспешно отошла от двери и пробежала к лестнице. — Ваня! К тебе пришли! — Послышался скрежет отодвигающегося стула — должно быть Россия в своем кабинете. Спустившись вниз, Иван улыбнулся.  — Добрый день, Германия. Как поживаешь? Пройдем в мой кабинет? — Людвиг кивнул и согласно зашагал за Брагинским. В коридоре Людвиг столкнулся с незнакомым ему человеком, что быстро шел по направлению к лестнице. Светлая макушка показалась ему знакомой и только. Войдя в кабинет, Иван сразу прошел к столу и облокотился на него, сложив руки на груди. Германия прикрыл дверь и остался стоять возле входа.  — Я знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить. Разделение земель, верно?  — Да.  — Хорошо. Сейчас я согласен. На третье число я это запланирую.  — Хорошо.  — Больше нет вопросов?  — Есть. Тот, с кем я столкнулся в коридоре… Кто это был? — Россия довольно улыбнулся, прикрыв глаза.  — Так хочется знать?  — Хотелось бы… — растерянно отвечает блондин, переступая с ноги на ногу. Все же он проиграл и стоит теперь хоть чуть-чуть проявялть уважение и благосклонность к этой стране. Брагинский вышел из кабинета и через пару минут вернулся с… У Людвига перехватило дыхание. Светлые волосы, алые глаза, бледная кожа. Это был его брат. Но… Что-то было с ним не так.  — Гилберт? — осторожно поинтересовался он, заглядывая в лицо альбиноса.  — Откуда вы меня знаете? — едва ли не робко вопросил Гилберт. Людвигу поплохело. Он что, не помнит его?  — Россия, это Гилберт? — серьезно спрашивает Людвиг, отходя от альбиноса на пару шагов.  — Нет, — улыбается Иван. — Он тебя не помнит. Он полностью принадлежит мне, — Брагинский положил руку на плечо альбиноса. Тот даже не дернулся и не вырвался, как бы сделал это настоящий Байльшмидт. Блондин сглотнул и решил проверить еще одно:  — Какой рукой ты пишешь? — Альбинос недоуменно посмотрел на него, а потом перевел взгляд на Россию. Иван кивнул. Людвиг молился, чтобы Гилберт поднял левую руку, но парень поднял правую. Немец готов был расплакаться словно ребенок.  — Правой, — подтвердил свои действия альбинос, недоуменно глядя на резко погрустневшего немца. — О, господин, я должен вам передать кое-что, — он порылся в карманха брюк и извлек на свет скомканный листочек и протянул его Германии. Дрожащими руками Людвиг взял его в руки и развернул: «Здравствуй, Запад. Ты читаешь это? Значит я уже не существую, а вернее я есть как Калининград. И еще я не являюсь больше тебе братом. Странное это слов «брат». Ты меня считал родным? Только в детстве. Любил? В детстве. Защищал? И опять ответ — в детстве.Все это кануло в детских годах. Как и та бабочка. Помнишь ее? Ты тогда так радовался, что поймал ее в нашем поле. Помнишь, ты назвал ее моим именем? Знаю, что помнишь. Тебе не хотелось ее отпускать и ту говорил, что не отпустишь и меня никогда, бедуешь всегда рядом. Наивно. Я помню твою счастливые глаза, когда ты спешил показать мне фиолетовую с белыми узорами бабочку. Ты был чудесным ребенком и хорошим братом. Почему ты изменился? Позволил себе убивать своего старшего брата. Но не смотря на всю боль, я запомню тебя мальчишкой с ярко-голубыми счастливыми глазами…» — дальше Людви был просто не в состоянии дочитать письмо6 перед глазами все плыло. Он еще раз взглянул на Гилберта и подавив желание потрепать его по волосам, попрощавшись ушел из дома Брагинского. 1990 год. конец октября. Пожелтели листя, так же как и стерлись болезненные воспоминания. Почти. Порой у Людвига случались галлюцинации. Снова и снова в его комнату входил некогда Великий Пруссия. Его брат. Которого он убил. В эту ночь тоже не спалось, да и не особо хотелось. Листва мягко шелестела за окном, в щели окна проскальзывал холодный ветерок. В комнату вновь вошел Гилберт. На нем была белая рубашка, черные класические штаны — он был одет точно так же, как и в первый раз, когда Людвиг увидел его. Когда его привели к Гилберту и оповестили о том, что отныне они братья и Байльшмидт несет ответственонсть за маленького Германии. На губах играла едва заметная улыбка, а глаза смотрели с грустью. Ы руках появился листочек. Людвиг узнал этот листочек и запаниковал.  — Не надо, — он закрыл глаза, надеясь, что этот облик вскоре исчезнет. Пруссак качает головой и вкладывает листочек в руки немца. Пруссия исчезает. Германия вздыхает с облегчением и раскрывает ладонь, а в ней все тот же пожелтевший и помятый клочок бумаги, сложеный в два раза. Его передал уже Калининград. Не брат. Людвиг так и не смог дочитать это письмо. Просто не хватило смелости. И это письмо и по сей день хранилось у него в прикраватной тумбочке. Немец снова раскрывает лист и читает знакомые строки. Слезы сами наварачиваются на глаза, а руки трясутся. Это письмо приносили каждую ночь, словно это было наказание. Немец чего только не делал, чтобы избавиться от этого клочка бумаги, но не мог выкинуть его или сжечь, сколько бы он не пытался. С болью в груди, Германия дочитывает текст, но не до конца: письмо обрывалось, и достает оригинал из тумбочки. В который раз он перечитывает те же строки и маниакально улыбается. Красивые некогда буквы были написаны дрожащею рукою и плохими чернилами. Людвиг замирает и тяжело сглатывает. Последняя строчка. Он дочитал письмо. «Du totest des Schmetterling, Bruder Ludwig.»