der Schmetterling

Rezso Seress – Мрачное Воскресенье 1938 год. Сентябрь. Дрова в камине лениво потрескивали, нарушая тишину слабоосвещенной комнатки. Молодой мужчина сидит в низком кресле, укутавшись в клетчатый темно-бардовый плед. Рядом на кофейном столике стоит бутылка с дорогим виски и наполовину опустошенный бокал. Послышался шорох бумаги - мужчина развернул письмо, в который раз перечитал его содержимое. Поморщившись и сердито хмыкнув, он с отвращением кинул листок вместе с конвертом в камин. Наглые язычки пламени лениво лизнули бумагу, словно боясь или пробуя на вкус, а потом, войдя в раж, с остервенением уничтожили бумагу. "Вернусь домой довольно-таки не скоро, ничем не могу помочь. Знаю, что это крупное сражение. Мне даже становится немного страшно. Это не детская игра, наподобие твоей с Австрией. Что за детские разборки? Нет, ведь это все не шутки. Что если эта война будет очень страшной?.. Я не понимаю, что происходит, но так надо." Это все, что запомнилось. А если кто и погибнет, то точно не он. Он сильный, он выстоит. Но в него не верит никто. Просто некому в него верить и все. В этом вся причина. Из-за этого такое стремление стать великим и независимым. Взъерошив светлые волосы, в свете камина отливавшие красным, мужчина выругался и, схватив со столика бутылку с алкоголем, с жадностью сделал сразу три больших глотка. Мужчина поперхнулся, и горячительный напиток полился изо рта, стекая по подбородку, шее, впитываясь в белую, помятую и почти расстегнутую рубашку. Этот день оказался не самым удачным в его жизни. Нет, он был самым худшим за все время его существования. С утра он проспал собрание с начальством и не смог дозвониться до Людвига в полдень. Плюс ко всему погода решила подарить этому "замечательному" дню еще и дождь. И ближе к вечеру он получил это злополучное письмо, которое спустя несколько часов было сожжено. Брат всегда его бросал, оставляя одного в трудные минуты. Невыносимо. С тех пор как появился этот итальянец, Людвиг совершенно позабыл о своем брате и полностью игнорировал его просьбы срочно приехать и помочь. А ведь все было действительно серьезно. Бесит. Мужчина ненавидел Варгаса. Он знал, что Феличиано двуличный. Совсем другой, не такой, каким он всегда кажется немцу. Добрый, отзывчивый, слишком наивный - нет. Юный итальянец совершенно не такой. Он знал это. Вспомнился случай. Тогда Феличиано перебрал вина и начал приставать к нему, явно понимая к кому именно он пристает. Не к Людвигу, а к нему. Тогда мужчина совсем растерялся и не знал какие меры предпринять. Но действия итальянца прервал вошедший в комнату Людвиг. Первые две секунды он стоял в ступоре, а потом набросился на брата и избил. Тогда он все простил ему. Но боль осталась. А во всем виноват этот Феличиано. Людвиг не был таким мягкотелым до появления итальянца. Это больше всего раздражало. Немец всегда бежал по первому звонку к Варгасу, словно собачонка за хозяином. Именно. Идеальное сравнение. Отвратительно. Служить кому-то? Уж лучше пусть его убьют или унизят публично, чем он будет подчиняться кому-то. Но это личное мнение каждого. Итальянец вечно вешался на шею Людвига, а немец вовсе не был против. Он улыбался и ласково трепал Феличано по волосам. От этого жеста сердце болезненно сжималось. Когда-то и сам Людвиг бросался на него, прося покатать. А он в ответ смеялся, теребил его за щеку, целуя в макушку и исполнял просьбу маленького мальчика. Но та пора уже прошла. Изменился Людвиг, изменился и он сам. А что такое счастье? Это, наверно, когда рядом есть любимый человек? Тогда немец по-настоящему счастлив. "Вернусь домой довольно-таки не скоро..." - снова вспомнились строки из письма. Нет, забыть не получилось. Если только частично. А лучше забыть обо всем, словно это был страшные сон. Вставая с кресла, Гилберт все же задел столик и тот с грохотом опрокинулся, разбивая рядом стоящий шкафчик с алкоголем. - Не повезло, - коротко констатирует Гилберт, горько усмехаясь и накидывая плед на плечи. Чуть покачиваясь от выпитого спиртного, он вышел из комнаты. Позавтракав, он снова вернулся в свою комнату. В доме стояла поразительная тишина и она давила на состояние пруссака. На голове словно шапка, внутри груди свинец, который неприятно тянет. Не хочется произносить и слова, и не хочется даже думать. Это не лень, это депрессия. Редкие звуки с улицы глушатся и притупляются, отходя на задний план непроизвольно. Ничего не раздражало. Даже настенные часы, которые всегда выводили из себя слишком громкой работой. Все как в тумане. Глаза полуприкрыты, каменное выражение лица, уголки губ опущены вниз. Чувства притупились. Кажется, уже ничего не спасет. Кажется, что это состояние останется навсегда. Но вместе с тем такое состояние нравилось Гилберту. Так спокойно и хорошо. Нет, последнее слово подобрано неверно. Не хорошо, а наплевать на все. Наплевать на то, что кто-то поругает, упрекнет в чем-то, прикрикнет... Этого никто не сделает. Он совершенно один в доме. Людвиг уехал: вот уже два месяца назад его нога не ступала на родные земли, что уж говорить про дом. Сюда он походу и не думает возвращаться. Может, да. А может и нет. Хотя, так будет даже немного лучше. Будет меньше боли и переживаний. А так Гилберт знает, что Людвиг рядом с Феличиано, и не о чем беспокоиться. Да, вот так, успокойся и отдохни еще немного. Но все равно рука непроизвольно тянется к разбитому шкафчику и выуживает оттуда единственную не разбившуюся бутылку виски. - Хоть что-то хорошее, - удовлетворенно кивнул Байльшмидт и, открыв бутылку, сделал несколько глотков. Горячительный напиток обжег горло и немного оцарапал его. Вспомнилась вчерашняя пьянка. Пруссак усмехнулся. Не хило он вчера выпил, раз так паршиво. Ничего, такого больше не повторится, только если... Настенные часы оповестили Гилберта о том, что пора бы собираться на конференцию. Байльшмидт редко присутствовал на ней. Но сегодня он идет на конференцию, только ради Людвига. Возможность увидеть брата уже радовала. Даже если его там и не будет, Гилберт послушает о положении дел в стране, лишний раз съязвит в адрес Родериха. И самое главное - смотаться из зала как можно быстрее. Пруссак было засмеялся, представляя себе картинку, но тошнота резко подкатила к горлу и он упал на колени. Его вырвало на темно-бардовый ковер. Весь завтрак оказался неприятной субстанцией на ковре. Парень усмехнулся, рукавом вытирая рот и размазывая слюну. - Кажется, мне сегодня не везет... - тихий и хриплый смех раздается в темной комнате, с едва просочившемся лучиком света меж тяжелых штор. Лучик света неприятно слепил глаза, и Гилберт зажмурился; его снова вырвало. Солнечный свет подействовал как новый позыв к рвоте. Теперь же раздражало все, и Байльшмидт уже подумывал не ходить на эту чертову конференцию. Ибо если его там увидят в таком состоянии, его просто засмеют. А немец всегда ровнялся на старшего брата. Что будет если Людвиг увидит старшего в таком состоянии? А тут он увидит разбитого и еще более бледного, чем обычно, с кругами под глазами, брата. Это зрелище просто смехотворное. Не под стать Великому. Великий Пруссия в депрессии и выглядит как алкоголик со стажем. "А во всем виноват ты, Людвиг и твой глупый Феличиано!" - Байльшмидт еле удержался, чтобы не закричать, но это желание прервали новые позывы к рвоте. "Черт, да мне блевать уже нечем..." - слезы катились из глаз, а горло неприятно саднило от периодического кашля. Отвратительно. Гилберту еще не приходилось бывать в таком состоянии. Никогда. "Нет, не пойду я ни на какую конференцию... Увидят меня в таком состоянии и засмеют. Особенно Брагинский. Теперь его не могу: его дурацкую физиономию и фальшивую улыбку. Чертов русский!" Новый позыв к рвоте и снова слезы из глаз, боль в горле. Руки уже трясутся от напряжения. Гилберт усмехается своей беспомощности; его руки подгибаются и он падает рядом с неприятно пахнущей субстанцией лицом вниз. И снова рвота.