Принцесса Приливов

Чернила на этих страницах — не кровь дракона, хотя в моих жилах течет именно она. Это слезы, которые я выплакала за долгие годы, прежде чем научилась превращать их в глухое, упрямое молчание. Когда ты рождаешься восьмым ребенком Короля-миротворца и Доброй Королевы, мир кажется огромным, шумным и переполненным чужими триумфами. Столы в пиршественном зале Королевской Гавани всегда ломилась от яств, но мне казалось, что для меня там нет даже стула. Я была хрупкой. Так говорила матушка, королева Алисанна, вздыхая над моими узкими плечами. По её тону я понимала: «хрупкая» на языке валирийских владык означает «бракованная». Великие Таргариены не рождаются пугливыми, они не вздрагивают от стука захлопнувшейся ставни, не бледнеют при виде пламени свечи. А я боялась всего. До двух лет из моей груди не доносилось ни единого членораздельного звука, лишь тихий писк. Моё первое слово, сорвавшееся с губ в предрассветных сумерках, было неотчетливым, изломанным. И когда мейстеры и няньки переглянулись, я поняла, что со мной что-то не так. Мой язык был словно чужой, он не повиновался мне, спотыкаясь о зубы. Я стала «зайкой», как шептались за портьерами служанки. Слабоумная. Глупенькая Дейлла. Родители смотрели на меня с вежливым снисхождением. О, у каждого из них были свои сокровища. Отец, король Джейхейрис, обожал Эймона и Байлона — своих безупречных рыцарей, свою гордость. Матушка не чаяла души в златокудрой Алиссе, а позже — в маленькой Гейле. Меня же они словно не замечали, выделяя лишь дежурную ласку, похожую на остывший суп. Я до дрожи в коленях обожала королеву Алисанну. Её улыбка могла согреть весь Вестерос, но когда она переводила взгляд на меня, эта улыбка становилась натянутой, полной скрытого разочарования. Я боялась её строгого, оценивающего взора, боялась не соответствовать её высоким идеалам. Единственным моим спасением была сестра Мейгель. Добрая, тихая Мейгель, которая пахла сушенной лавандой и старыми пергаментами. Она не ждала от меня великих речей. Когда я утыкалась носом в её колени, горько плача после очередного обеда, где старшие братья подняли меня на смех, Мейгель просто гладила меня по волосам. Она защищала меня от мира. И как же сильно, как же отчаянно и тайно я ненавидела Алиссу! Алисса была ураганом. Ей позволялось всё, носить мужские штаны, ругаться, как стражник, скакать на лошади наперегонки с мальчишками. Её любили просто за то, что она есть. За её дерзость, за её громкий смех. Матушка прощала ей любые безумства. Когда Алисса входила в комнату, весь свет стягивался к ней. А я… я сжималась в комок, отворачивалась, краснея до корней волос, если мимо проходили знатные юноши или мои старшие братья. Братья скользили по мне взглядами, как по пустому месту. Дейлла — это просто мебель в Красном Замке. Когда мне исполнилось восемь лет, мой маленький мир рухнул. Мейгель надела серое платье и уехала в септу. Помню день её отъезда, небо над столицей было серым, тяжелым, как свинец. Я цеплялась за её рукава, умоляя не оставлять меня, но матушка мягко, но непреклонно оттащила меня в сторону. Мейгель уехала исполнять свой долг перед Семиглавым, а я осталась одна посреди огромной, чужой семьи. Я пыталась храбриться. Перед зеркалом в своей спальне я распрямляла спину, поднимала подбородок, твердила себе, что я — дочь дракона. Но стоило мне выйти к ужину, стоило отцу бросить строгое: «Дейлла, почему ты опять молчишь?» — как все мои щиты рассыпались. От малейшего упрека, от недовольно изогнутой брови матушки я заливалась слезами. Никто, ни единая душа не видела, каких титанических усилий мне стоило просто выйти к ним. Мои старания оставались невидимыми. В шестнадцать лет я оставалась крошечной. Чуть выше пяти футов, тонкая, с бледной кожей и огромными серебряными глазами. Двор находил меня красивой. Знатные юноши задерживали на мне взгляды, поэты сравнивали меня с первыми весенними цветами. Но эта красота была моей тюрьмой. Стоило какому-нибудь красивому лорду подойти ко мне с изящным комплиментом, как я бледнела, а мой голос, от природы чистый и глубокий, превращался в жалкое, прерывистое заикание. Я путала слова, переворачивала слоги, а от нервов мой язык буквально прилипал к гортани. Я обожала петь, когда оставалась одна в саду, но при людях — ни за что. И двор вынес вердикт, принцесса не блещет умом. Красивая пустышка. Как же им было удобно так думать! Им и в голову не приходило, какая буря бушует за моим молчанием. В раннем детстве моим единственным товарищем был Вейгон. Он был старше меня всего на год. Мы вместе прятались под столами во время пиров, и матушка, глядя на нас, часто улыбалась: «Готовая пара». Из нас хотели сделать мужа и жену по старой валирийской традиции. Но мы росли, и пропасть между нами ширилась. Вейгон уходил в себя, становился угрюмым, сухим. Книги заменили ему людей. Он никогда не искал моего общества, не защищал меня. Я побаивалась его тяжелого, холодного взгляда. Он находил меня глупой, я его — злым. В 73-м году, когда Вейгону исполнилось десять, а мне девять, случилось то, что окончательно сожгло между нами мосты. Новая фрейлина королевы, глупая, хихикающая девица, решила блеснуть остроумием. На глазах у половины двора она спросила Вейгона, когда же он назовет меня своей невестой. Вейгон вздрогнул, словно его ударили хлыстом по лицу. Его бледные щеки пошли красными пятнами. Он обернулся ко мне и громко, отчетливо, так, чтобы слышал каждый рыцарь и лорд, произнес: «Я никогда не женюсь на Дейлле. Она и читать-то едва умеет. Пусть найдет себе лорда, который захочет от неё только детей и ничего больше». Мир вокруг меня замер. Я видела торжествующую ухмылку Алиссы, видела, как матушка поджала губы, но не осадила сына. Слезы обожгли мне глаза. Я не смогла сказать ни слова в ответ — язык подвел меня. Вскрикнув, я бросилась вон из зала, путаясь в полах длинного платья, под аккомпанемент глухого, издевательского шепота за спиной. Отец, наблюдая за мной, терял терпение. Он откровенно опасался за мою судьбу. Как пристроить дочь, которая боится собственной тени? Отдать в Веру, как Мейгель, было невозможно — я путала молитвы, а когда меня просили читать вслух «Семиконечную Звезду», я начинала заикаться на первом же абзаце и заливалась слезами от стыда. Матушка трудилась не покладая рук, устраивая мою судьбу, но Боги! — она даже не спрашивала, чего хочу я. Моё мнение не имело значения. Когда Алисса выходила замуж, матушка устроила её счастье, сосватав её с Баэлоном, ведь Алисса сама этого желала! Ей позволили любить. Меня же просто переставляли, как фигуру на доске. В тринадцать лет меня отправили на Морской Рубеж. Это было моё первое настоящее путешествие, и оно началось с кошмара. Пересекая Черноводный залив на огромном корабле, я думала, что умру. Меня душила морская болезнь, я не могла поднять головы от корыта, а валирийские локоны слиплись от пота и соли. Именно в таком виде меня встретил Корлис Веларион — внук лорда Деймона. Будущий Морской Змей. Он был на десять лет старше меня, широкоплечий, загорелый, с пронзительными глазами цвета предштормового моря. Он пах солью, дегтем и чужими странами. Он уже был капитаном собственного судна. Рядом с ним я чувствовала себя жалкой, мокрой пичужкой. Корлис был вежлив, но в его глазах читалась скука. Когда мы гуляли по побережью, он говорил только о течениях, пассатах и новых верфях. Вернувшись, я сказала матушке: «Он с-свои лодки л-любит больше, чем меня». Но сам остров… О, Дрифтмарк покорил меня. Дворец Веларионов, возвышающийся над пенными волнами, казался мне высеченным из самой морской пучины. Огромные залы, где сквозь окна доносился рокот прибоя, гобелены, выцветшие от соли, крики чаек над высокими башнями. Там не было удушающей роскоши Красного Замка, там дышалось иначе. Вернувшись домой, я заперлась в своих покоях. Впервые в жизни я взяла уголь и пергамент. Я рисовала Дрифтмарк. Рисовала его замки, его скалы, его бушующие волны. Я прятала эти рисунки под матрасом, боясь, что Алисса высмеет их, а матушка назовет это пустой тратой времени. Но на этих листах была моя тайная мечта о доме, где море смывает все обиды. Матушка не унималась. В четырнадцать лет она попыталась окружить меня сверстниками, надеясь, что я «раскроюсь». Оруженосцы Денис Сванн, Саймон Стонтон, Герольд Темплтон и Эллард Крейн. Это были молодые, наглые юнцы. Стонтон однажды на пиру подлил мне в кубок крепкого арборского вина, надеясь, что пьяная принцесса станет сговорчивее и перестанет заикаться. Я перевернула кубок на его бархатный дублет. А Эллард Крейн… он зажал меня в углу галереи Королевского Сада и без разрешения, грубо поцеловал в губы, пахнущий луком и элем. Я ударила его по лицу и убежала. К концу года я ненавидела и презирала всех четверых. В 80-м году терпение короля Джейхейриса лопнуло. Я случайно подслушала его разговор с матушкой за закрытыми дверями королевской опочивальни. Его голос гремел, как гром: «Если Дейлла не выйдет замуж до последнего дня этого года, я пригоню сотню мужчин! Выстрою их голыми перед ней в гвардейском дворе и заставлю выбирать! Мне плевать, будет ли это великий лорд, межевой рыцарь, купец или Чушка Пейт из трущоб! Она станет женой того, на кого укажет её палец!» Матушка вышла ко мне бледная. Она передала слова отца, её голос был сух. Она выложила передо мной три свитка. Три жениха. Три приговора. Первым был лорд Боремунд Баратеон — огромный, шумный, пахнущий потом и конюшней, мужчина с тяжелым кулаком. Вторым — сир Таймонд Ланнистер, чье высокомерие превосходило даже его богатство, он смотрел на людей как на грязь под своими сапогами. Третьим… лорд Родрик Аррен. Родрик Аррен был старше меня на двадцать лет. Вдовец. Его лицо было изрезано морщинами, глаза смотрели тускло и устало. Но самое страшное — у него уже был взрослый наследник. Мои будущие дети, дети принцессы крови, в долине получили бы лишь крохи с барского стола, они были бы никем при его дворе. Это была ничтожность выбора. Меня продавали ради союзов, отдавали первому встречному, лишь бы сбыть с рук дефектную дочь. И тогда внутри меня что-то сломалось. Девочка, которая всю жизнь плакала, исчезла. На её месте родилась ярость дракона, пусть и запертая в слабом теле. Наперекор воле родителей, к изумлению моих собственных фрейлин и всего двора, я сделала то, чего от меня никто не ожидал. Я украла со стола великого мейстера пергамент и королевскую печать. Моя рука дрожала, но я написала письмо. Написала на Дрифтмарк, лорду Деймону Велариону, приглашая его и его внука Корлиса, который, как я знала из слухов, готовил свой корабль к отплытию в Вольные Города. Я пригласила их в Королевскую Гавань от имени короля. Через четыре дня меня вызвали в Тронный Зал. Зал был полон. На Железном Троне восседал отец, суровый и величественный. Рядом стояла королева Алисанна, её лицо выражало скорбное нетерпение. По бокам замерли трое моих высокородных женихов, Боремунд Баратеон, Таймонд Ланнистер и Родрик Аррен. — Дочь, — голос отца разнесся под сводами. — Твое время истекло. Три великих дома ждут твоего ответа. Выбирай мужа здесь и сейчас. Я сделала три шага вперед. Мои колени подкашивались, сердце билось в горле, как пойманная птица. Я взглянула на матушку — в её глазах была лишь холодная воля. Я повернулась к королю. — Я… я… — мой язык онемел. Стонтон в толпе ухмыльнулся. Алисса прикрыла рот веером. Я глубоко вдохнула воздух, пахнущий благовониями, и, распрямив спину, заговорила. Мой голос дрожал, прерывался, но он был твердым: — Я… я в-выбрала, о-отец. Мой с-суженый… он… он с-скоро б-будет здесь. Я н-не в-возьму никого из э-этих л-лордов. Зал ахнул. Боремунд Баратеон багрово покраснел, его рука легла на эфес меча. — Что это за шутовство, ваше величество?! — прорычал он, обращаясь к королю. — Принцесса оскорбляет нас! Ланнистер брезгливо скривился: — Мы приехали сюда не для того, чтобы выслушивать заикание девчонки, которая не может связать двух слов! Лорд Аррен лишь печально и оскорбленно покачал головой. Король Джейхейрис подался вперед, его глаза вспыхнули яростью: — Дейлла! Какое право ты имеешь… — начал он, но матушка перебила его, хватая за руку, её лицо было белее мела: — Джейхейрис, Боги, она кого-то пригласила… Сама… Мы ждали два долгих, удушающих часа. Лорды негодовали, роптали, отец молчал, и это молчание было страшнее бури. И вот, тяжелые дубовые двери зала распахнулись. В зал вошли двое. Лорд Деймон Веларион, старый, но все еще крепкий, как дуб, и Корлис. Корлис был в дорожном плаще, на его сапогах еще не высохла грязь, в его глазах горело недоумение — он получил королевский призыв прямо перед отплытием. Я не дала отцу вставить ни слова. Я пошла им навстречу. Каждый шаг отзывался гулом в моих ушах. Я подошла к Корлису вплотную. Он посмотрел на меня сверху вниз, нахмурив густые брови. Я подняла глаза. Я заикалась, да. Но я смотрела прямо в его штормовые глаза: — Сир К-Корлис… Т-ты в-возьмешь меня в ж-жены? Будешь л-ли ты м-моим м-мужем? Зал опешил. Наступила гробовая, звенящая тишина. Король Джейхейрис и королева Алисанна сидели, словно громом пораженные. Матушка прикрыла глаза рукой от стыда — её дочь, принцесса Таргариен, сама навязывается мужчине на глазах у всего королевства! Старый лорд Деймон замер на секунду, а затем… его громовой хохот разорвал тишину Тронного Зала. — Клянусь Семи Богами, это кровь дракона! — воскликнул он. Старик учтиво взял мою дрожащую руку и запечатлел на ней поцелуй, после чего хитро посмотрел на внука. Корлис был в шоке. Он перевел взгляд с меня на Железный Трон, где отец багровел от гнева, встретился взглядом с принцем Эймоном, моим старшим братом. На его губах медленно появилась дерзкая, хищная усмешка будущего Морского Змея. Он понял игру. Он понял, что эта маленькая, презираемая всеми девочка только что переиграла весь королевский совет. — Для меня это будет честью, принцесса, — громко ответил Корлис, преклоняя колено. Лорды Баратеон, Ланнистер и Аррен в ярости и глухом гневе покинули зал, даже не поклонившись королю. Королева Алисанна бросилась вслед за ними, без конца извиняясь за «выходку» дочери, и посылала в мою сторону полные гнева и разочарования взгляды. Король Джейхейрис поднялся с трона. Он смерил меня презрительным, тяжелым взглядом, в котором, однако, сквозило странное удивление. Он коротко кивнул Деймону Велариону, принимая мое решение, и молча вышел через боковую дверь. Свадьба состоялась через два месяца. Это было пышное, но холодное торжество. Свадьба готовилась без моего участия, матушка всё решала сама. Да что уж, королева со мной даже не разговаривала эти недели. За день до венчания матушка и Алисса пришли в мою опочивальню. Они не поздравляли меня. Матушка долго и монотонно отчитывала меня за «позор», который я навлекла на семью своим поведением в Тронном Зале. А Алисса… Алисса стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с высоты своего «счастливого брака». — Ты думаешь, ты стала взрослой, Дейлла? — выплюнула она свысока. — Думаешь, твоя глупая самостоятельность сделает тебя счастливой? Корлис Веларион не домашний пес. Он бросит тебя ради первой же новой лодки, а ты останешься плакать на своих скалах. Ты не сможешь управлять домом, ты ведь даже не можешь отдать приказ слугам, не опозорившись! Я молчала. Я больше не плакала при них. Но настоящая истязание ждало меня ночью, во время традиции провожания. Когда пир подошел к концу, пьяные, распаленные вином лорды и рыцари с криками ворвались к нам. По традиции они должны были раздеть невесту по пути в спальню. Но со мной они не церемонились. Моё свадебное платье трещало по швам, чужие, грубые, пахнущие элем руки хватали меня за плечи, за корсаж, срывая ткань вместе с кожей. Я, и без того перепуганная до полусмерти, впала в настоящую истерику. Я кричала, отбивалась, слезы градом катились по моим щекам. А пьяные лорды лишь громче смеялись — им казалось забавным, как «глупенькая принцесса» боится древней традиции. Я искала глазами братьев. Байлон стоял в стороне, ухмыляясь, Эймон пил вино, отвернувшись. Никто из них даже не попытался мне помочь. Они швырнули меня на огромную постель в брачных покоях практически нагую, в разорванных лохмотьях, и с хохотом захлопнули двери. Я сжалась в углу кровати, подтянув колени к подбородку, и рыдала навзрыд, содрогаясь всем телом. Двери снова открылись. Вошел Корлис. На нем тоже не было половины камзола, но его лицо было серьезным и трезвым. Он подошел к постели. Я вскрикнула и попыталась закрыться остатками простыни. Корлис не стал бросаться на меня, как те лорды. Он сел на край кровати, на некотором расстоянии. — Тихо, Дейлла. Тихо, — его голос был на удивление мягким, глубоким, как рокот спокойного моря. — Все ушли. Здесь только я. Никто больше не прикоснется к тебе. Он протянул руку медленно, как дикому, напуганному зверьку — и аккуратно убрал с моего лица мокрые серебряные волосы. Его пальцы были жесткими, мозолистыми от канатов, но невероятно нежными. Он взял кувшин с водой, намочил полотенце и бережно вытер слезы и грязь с моих щек. В ту ночь он взял всё в свои руки. Он не требовал от меня страсти, он укрощал мой страх. Его поцелуи были медленными, успокаивающими. Когда его тело легло на мое, это не было насилием — это было укрытие. Он был нежен, он ждал, пока я сама расслаблюсь в его объятиях, баюкая меня, как корабль на тихих волнах. И когда боль утихла, уступив место странному, новому теплу, я впервые почувствовала себя в безопасности. Утром мы отбыли из Королевской Гавани. Я стояла на корме корабля, и ветер Дрифтмарка наполнял наши паруса. Красный Замок уменьшался, превращаясь в крошечную точку, и вместе с ним исчезали мои детские кошмары. Но сказка длилась недолго. Через неделю нашей женатой жизни Корлис поцеловал меня в лоб на рассвете, взошел на борт своего коробля и поднял якорь. Он уплыл в свои далекие, опасные путешествия по Эссосу. Я осталась одна на огромном, чужом острове. Но я не была одинока. Рядом со мной остался старый лорд Деймон Веларион. Старый морской волк с добрыми глазами. Он не считал меня слабоумной. Он увидел во мне ту силу, которая заставила меня сделать шаг вперед в Тронном Зале. Корлиса не было следующие три года. Три года, за которые я изменилась навсегда. Деймон стал моим учителем, моим настоящим отцом. Он сажал меня рядом с собой за тяжелый дубовый стол в замке. Он часами, с бесконечным, ангельским терпением учил меня вести счетные книги, разбираться в доходах от пошлин, управлять челядью и замковыми стражниками. Когда я начинала заикаться, путая цифры, он не вздыхал, как матушка, и не злился, как отец. Он клал свою огромную ладонь на мою руку и говорил: «Дыши, принцесса. Море не терпит спешки. Скажи еще раз». К девятнадцати годам я больше не была той стеснительной дурочкой, над которой потешался двор Красного Замка. Я выросла. Да, я осталась заикой. Боги не исправили мой язык. Но теперь моё заикание изменилось. Оно больше не было трусливым, неуверенным лепетом. Оно стало твердым, весомым. Я научилась делать паузы, научилась смотреть людям прямо в глаза, пока они ждали моего слова. Я больше не прятала лицо под вуалью и не опускала взгляд. Я была Леди Дрифтмарка. Я правила этим островом железной рукой, пока мой муж покорял океаны. И когда я смотрела на свои старые рисунки дворца, я улыбалась, этот замок больше не был моей мечтой. Он был моим домом. И я была его хозяйкой.