Шаг от страха до культа

Это все было неправильно. До ужаса неправильно и гораздо хуже, чем он мог себе вообразить. Не то, чтобы у Уилла в жизни не происходили вещи, поражающие его воображение, но в данном случае оно искрилось и готово было в любой момент обжечь при попытке помыслить или прикоснуться. Он в тысячный раз прокручивал тот момент в памяти, и, чтобы сохранить его во всех подробностях, собирался нарисовать. В своих самых смелых размышлениях Уилл мог на секунду допустить, что такой жест Генри мог значить чуть больше, чем принято считать, но дальнейшее развитие данного предположения требовало еще невербальных знаков, которых, конечно же, не предвидится. Мало того, что это было неправильно, так еще и невероятно наивно и запредельно глупо. Огромных усилий стоило принятие того, что Генри теперь живет в его мыслях, однако Уилл категорически отказывался давать этому чувству имя. Нечто до боли знакомое он уже когда-то испытывал, и отголоски пережитого все еще ранили, хоть и не так сильно как прежде. Сейчас все ощущалось в разы острее, и от этого было хуже. Уилл не знал точно, какая между ними разница. Кажется, лет двадцать. Ему определенно не стоило думать о Генри в контексте его красоты и желания бесконечно оставлять его образ на листах. Порой он обреченно думал, что пути назад от этой пропасти нет, и тогда привычная тревога и непринятие самого себя становилось невыносимым. Но мысли удивительным образом меняло наступление ночи: когда солнце покидает горизонт и мир вокруг погружается в сон, ты словно обретаешь право быть настоящим, благодаря отсутствию посторонних глаз или тому, что ночью все ощущается совершенно иначе. Такой была и сегодняшняя ночь, посвященная очередному творческому порыву. Мастихин касался угольной пыли. Уилл выводил широкие линии с предельной осторожностью: пыль была мягкой. Недавно он прочел о способе рисования с помощью салфетки, но решил отложить такой эксперимент для более простой задумки. Промежуточный результат ему очень нравится. Если сощуриться, в наложенных тенях можно разглядеть знакомые черты, а значит, работа идет правильно, и при дневном освещении будет смотреться еще лучше, и это не могло не радовать. Дополнительную атмосферу создавал воющий за окном ветер. В размеренном негромком стуке по стеклу узнавался дождь. Уилл мог вообразить себя средневековым художником в собственной мастерской, идеи которому подсказывает сама стихия. В его планах на будущее — оборудовать свою мастерскую и проводить там все свободное время. Возможно, даже создать авторский стиль, по которому его можно будет узнать, словно Ван Гога. Или Франсиско Гойю. Уиллу вспомнился их с Генри разговор о мрачных сюжетах, и он невольно задумался, подойдут ли под данную категорию рисунки с его снами, и ответ будет, скорее, отрицательным, потому что с наступлением утра они всегда теряют свой мрак. Его размышления продолжались до того момента, пока не пришло время приступать к проработке деталей. Уилл потянулся к столу, на котором лежал канцелярский нож, и собирался заточить им карандаш, но не рассчитал расстояние. Он случайно зацепил свой этюдник так, что тот с грохотом упал на пол. Уилл замер, вслушиваясь в наступившую после тишину, что стала чересчур давящей, и осознавая, что точно разбудил таким шумом Джойс. Он мысленно выругался, осторожно поднял этюдник с закреплённым на нем листом и подумал, что теперь даже заточка карандаша будет звучать слишком громко, но все же взял в руки нож и принялся за дело. Порой его сомнения в восприятии реальности доходили до абсурда, как, например, сейчас, когда он слышал, будто отдельные кусочки деревянной стружки, что вечно летели в стороны, падают на пол с нехарактерным звуком, словно крупные капли воды на металлический лист. Но Уилл был слишком сосредоточен на процессе, чтобы заострять на этом внимание. Вскоре карандаш стал достаточно острым, и можно было продолжать. Он прикасается грифелем к бумаге и сразу сожалеет, что длительное время посылает к чёрту свой режим дня. Карандаш был не тем, что ему требовался. Он скользил по бумаге мягко, как кисть, а Уилл хотел взять твердый, но не посмотрел на маркировку. Видимо, придётся отложить завершение рисунка на завтра, пока что-то ещё не пошло не так. Уилл услышал стук в дверь. Он все же разбудил Джойс. Любой на ее месте бы испугался, учитывая, что в их городе происходит всякое, так что ее реакцию нельзя назвать чрезмерным беспокойством. Джойс открыла дверь, и представшая перед ней картина заставила ее оцепенеть. Уилл со всей уверенностью окунал мастихин в глубокий порез на своем предплечье, со сгиба локтя струилась кровь, густой нитью стекала на пол в большую лужу, стремительно расширяя ее границы. Он выводил ярко-алые линии на листе бумаги, а его лицо не выражало ни малейшего намека на боль. На его прикрытых глазах за подрагивающими ресницами не было видно радужки и зрачков, он закатил глаза то ли в экстатическом отключении, то ли в одержимости. Сбоку на серой футболке расположились яркие пятна, кое-где — рамазанные, частично оставленные на второй руке. — Уилл! — ее голос задрожал, а ладони от страха мгновенно стали ледяными. Джойс бросилась к нему. Будучи в полной растерянности, она не понимала, что делать, то ли перевязывать кровоточащую рану подручными тканями, то ли попытаться достучаться до сына, который, очевидно, совершенно не осознавал происходящего и находился в некоем подобии транса. Ей уже доводилось видеть похожее, когда черные частицы полностью захватили его разум и он терял связь с реальностью, но от этих знаний легче не становилось. Она принялась трясти его за плечи в попытках привести в чувства. На глаза наворачивались слезы, а паника нарастающими волнами сдавливала грудную клетку. — Уилл! — Ей казалось, что еще немного — и она сойдет с ума. — Милый, прошу, пожалуйста, очнись! Спустя несколько мучительно долгих секунд ее попытки ни к чему не приводили. Нужно было немедленно набрать 911, с такой большой кровопотерей недалеко и до летального исхода. Пытаясь преодолеть нежелание отпускать его из своих рук, Джойс хотела потянуться к телефону, который располагался на стене, как вдруг Уилл резко и сильно вздрогнул, испуганно распахнув глаза. Теперь они выглядели совершенно нормальными, если не учитывать прекрасно читаемого на их поверхности хтонического ужаса. От того, что Уилл хотя бы пришел в сознание (возникало сомнение, а надолго ли), Джойс на толику почувствовала облегчение. Неповрежденной рукой побледневший Уилл постарался опереться о край стола, с глухим звуком роняя измазанный в крови мастихин на пол. Его настигла невероятная слабость во всем теле, голова закономерно начала кружиться. Глубокая рана на его левом предплечье пульсировала яростной болью. От отвратительного ощущения влажного тепла, струящегося по локтю и запястью, к горлу подбиралась тошнота. Уилл ненароком бросил взгляд вниз, стараясь удержаться на ногах, и сразу пожалел об этом. Судя по масштабу оставленных на полу красных следов, в его комнате совершили жестокое убийство, не иначе. — Что... — его дыхание поверхностное и прерывистое, тело колотит, словно облитое ледяной водой, — что произошло?

***

Уилл не переносил холодный люминесцентный свет с тех пор, как впервые посетил кабинет доктора Оуэнса несколько лет назад. Эти длинные лампы никогда не предвещали ничего хорошего. Он помнил, как мама привозила его в лабораторию, как рассказывал о новых эпизодах и как тяжело было порой подобрать слова, дабы описать, что именно он испытывал, воспоминания едва ли не физически сковывали, а безликие стены добивали безнадежностью нахождения в стерильной тюрьме. И как вообще Джейн, проведшей здесь больше десяти лет и не видевшей ничего более, удавалось адаптироваться к обычной жизни, строить общение и почти не отличаться от остальных людей. Неизвестная сила, которая позволяла ей это делать, восхищала Уилла. Джейн все еще была не такой как все, но ее называли супергероем. Уилл чувствовал себя не таким, как все, и ненавидел себя за это. Белую повязку на предплечье скрывала толстовка. Травма периодически неприятно ныла, особенно когда приходилось сгибать руку. Ему не удалось уснуть предыдущей ночью, и чувствовал он себя отвратительно, находясь в ужасающе долгом дне, который не сменился после полуночи, как всегда происходит. Но обстановка здесь, в отличие от лаборатории, казалась значительно дружелюбнее. Пенхерст совсем не вызывал ассоциаций с тюрьмой и бесчеловечными экспериментами. Лукас рассказывал, как после первой встречи с Джейн в ночном лесу он считал наилучшим решением отправить ее именно сюда,  в психиатрическую лечебницу. Он после долго винил себя за то, как относился к ней в начале их знакомства и не доверял, пока она сама не стала подшучивать над этим. Уилл сомневается, что когда-нибудь он так же станет шутить над тем, что с ним происходит сейчас. Доктор Браун, психиатр, сидел напротив и записывал что-то в документы, лежащие у него на бежевом столе. На полу возле окна в большом коричневом вазоне стояла драцена, и выглядела вполне хорошо: длинные насыщенно-зеленые листья стремились вверх. Ей явно хватало освещения и за ней отлично ухаживали. Уилл сидел на небольшой серой кушетке и всматривался то в настенные часы, то в листья, то в пейзаж за окном, будучи не способным сосредоточиться. Прошла от силы пара минут с тех пор, как он переступил порог кабинета, но ощущались они словно вечность. Вскоре мужчина отложил ручку и перевел на Уилла свой спокойный взгляд. На него положительно влияла окружающая обстановка, или он был настолько измотанным, что не перебирал в голове варианты того, как будет защищаться. Здесь не было лабораторного оборудования с множеством цветных проводов, никто не отслеживал со всем вниманием его сердцебиение, и за это уже можно поблагодарить. — Уилл, как ты чувствуешь себя сегодня? — спросил доктор, поправляя свои очки. —  Может, есть что-то, что беспокоит тебя больше всего? Его голос звучал ровно, почти флегматично. Очевидно, за много лет своей работы (на вид мистеру Брауну было около пятидесяти) ему доводилось иметь дело с бесчисленным множеством случаев, и не исключено, что ситуация Уилла, о которой рассказала Джойс, не являлась самым ужасающим происшествием в его практике. Юноша стал перебирать в уме варианты, которые стали бы наиболее честным ответом на заданные вопросы, но мысли закрутились в невнятную кашу. — Хуже обычного, я думаю, —  отвечает Уилл, и с его первой репликой значительная часть неловкого напряжения, наконец, отступает, — я эту ночь не спал. То есть, я пытался закрыть глаза, потому что лучше поспать хотя бы час, но ничего не вышло. — Тебе было страшно? — Да. Перед глазами замелькали картинки недавно случившегося, тусклый свет торшера,  сладковатый запах крови и напуганное лицо Джойс. Его пальцы непроизвольно начали сжимать шнурок оранжевой толстовки. Воспоминания повлекли за собой неприятные мурашки вдоль позвоночника. — Ты ощущал в последнее время, будто с тобой происходит нечто странное и ты не можешь это контролировать? — продолжил доктор. Уилл опускает взгляд, мысленно возвращаясь к моменту своего приезда назад в Хоукинс. С ним с самого детства происходит нечто странное. Да со всем городом. Его друзья прошлой весной стали называть это проклятием. Что именно из недавних событий можно отнести под эту категорию? Гнетущее чувство, словно рядом кто-то есть, пока ты совершенно один, пугающее собственное отражение (или чужая тень) в ночном окне, сомнения в своей адекватности и легкие намеки на развивающееся подобие паранойи? — Нет. Раньше все было нормально. Возможно, это стресс из-за переезда или типа того, —  сказал Уилл. Он уверял себя, что отвечает честно, как и просила мама перед началом сессии. С ним не было ничего и ряда вон, по сравнению с тем, через что ему пришлось пройти перед началом встреч с Оуэнсом, когда изнанка поглощала реальность вокруг него, и против нее не срабатывало слово «убирайся». Мистер Браун делает короткую запись в своем блокноте, прежде, чем продолжить. — Твоя мама рассказала, что увидела тебя ночью в комнате, пока ты рисовал своей кровью. Ты помнишь этот момент? —  осторожно спросил он. — Я помню только, как увидел последствия, но не могу вспомнить, как взял в руки нож и начал резать руку, — произносит Уилл, и его сердце начинает ощутимо и часто  биться о грудную клетку. Говорить об этом сложнее, чем он себе представлял. — Было ли тебе больно? — Я почувствовал боль уже потом. То есть, она не заставила меня проснуться. Мама сказала, что это было похоже на транс, я сначала не реагировал на ее слова. Когда Джойс отвечала на его вопрос о том, что с ним произошло, он не мог уложить в голове ее непостижимые слова. Но мама, как человек, который всегда слишком переживает, находилась в еще большем ужасе. Он тогда принялся вытирать слезы с ее щек и успокаивать, потому что смотреть на это было больно. Гораздо больнее, чем свежий порез. Скорее всего, он не должен так думать в отношении себя, но в тот момент он испытал удушающее чувство вины. Она и так беспокоилась о нем, вплоть до их переезда в Калифорнию, порой ее опека очень злила, и только в новом городе, вдали от страшных воспоминаний, она, наконец, смогла расслабиться и не относиться к нему как к маленькому. Она не ругала его за то, что он вечно гулял допоздна с Джейн, он не рассказывал о том, как тяжело приживаться в новом классном коллективе, как сильно скучает по друзьям  и старой версии Джонатана, который тогда тоже позволил себе расслабиться, и это давало ему и матери пространство для спокойствия, пусть это и стоило множества его недомолвок. Как оказалось, он этого не ценил, не подозревая, что с ним вновь случится нечто ужасное, и все будет настолько плохо. Ему совсем не хотелось возвращать ее в прежнее состояние вечного эмоционального напряжения, она и так слишком много пережила. Доктор коротко кивнул. Он сохранял свое непоколебимое спокойствие. Уилл думает, что скоро оно начнет передаваться и ему. — А раньше у тебя бывало такое, что ты не понимал, где ты, или что время течет не так, как обычно? Время. О, конечно. Оно будто останавливалось, когда он находился рядом с Генри, позволяя отпустить все ненужные мысли. Это можно сравнить с длительным пребыванием под толщей воды и долгожданным выходом на поверхность за порцией кислорода. Ему бы сейчас идти с ним по бесконечной железной дороге, разговаривать о чем угодно и неловко на него смотреть. Уилл до последнего не хотел называть это чувство по имени, но мысль пронеслась в голове, не спрашивая разрешения. Он скучал. И пока эти беззвучные слова не затянули его цепкой хваткой в очередное самокопание, сопровождающееся мыслями о своей неправильности и оценками нормальности того, что он испытывал, Уилл ответил: — Нет, я с таким не сталкивался. Уилл считает, что в его словах имеется достаточная честность, ведь мистер Браун наверняка имел в виду случаи, похожие на последний. Доктор какое-то время молчит, делая очередную запись в своем синем блокноте. «Психотический эпизод». — Что для тебя сейчас самое страшное? — сказал он. Уилл задумчиво хмурится, ему сложно сразу ответить, потому что страшным вдруг стало абсолютно все. Он годами носит на себе клеймо нескончаемого порицания, стереотипные оскорбления и собственную неуверенность. Сейчас к перечню добавилось незнакомое ранее отсутствие контакта со своим телом, которое его чуть не убило. Он боялся навредить кому-то еще. Он боялся, что в следующий раз повезет меньше, и он перережет себе горло. — Что это повторится, —  тихо ответил Уилл. Еще чуть-чуть — и голос предательски начнет дрожать. Уилл представлял, как сегодня вернется в свою комнату, ночь неизбежно наступит, и ему предстоит новая попытка уснуть вопреки пугающим мыслям, которые точно еще не скоро отпустят и будут преследовать в кошмарах. Это казалось чем-то невозможным. Если он не перережет горло, то умрет в результате отсутствия сна примерно на пятый день. —  Уилл, — голос доктора отвлек его от грызущих мыслей, — я настоятельно рекомендую тебе остаться у нас и пройти терапию, иногда — с использованием медикаментов. Ты согласен попробовать? Мистер Браун звучал доброжелательно, и за этим тоном Уилл не сразу уловил смысл его слов. Остаться. С применением таблеток. В чертовом Пенхерсте. Джейн на его месте отнеслась бы к такому с легкостью и заодно не забыла бы сказать Лукасу, что он пророк. Когда Джойс привезла его сюда, Уиллу это здание из тусклого кирпича напомнило фэнтэзийную крепость, из которой никто никогда не возвращался. Уилл сдерживает нервную усмешку. Часом ранее он был готов к чему угодно, но мысль о потенциальной госпитализации старательно игнорировал, словно это поможет ее избежать. Мистер Браун, будто услышав, о чем подумал Уилл, сказал: —  Не беспокойся, это не навсегда. Ты сможешь уйти, как только почувствуешь себя лучше. Уилл увидел, как доктор выжидающе посмотрел на него, но в его взгляде не было давления. И все же, страх за других и за свою жизнь казался сильнее, но для Уилла остаться было равносильно тому, что признать поражение. Он не справляется сам, теперь ему понадобилась не просто поддержка близких, а помощь специалистов. Он глубоко вдыхает, прежде чем ответить. —  Да, я... думаю, это будет правильно. В конце концов, здесь не второй корпус лаборатории. Уилл слышал, что Пенхерст с его садами и высокими окнами был очень хорошим учреждением, что большинство пациентов находятся здесь добровольно и им даже нравится. —  Хорошо, —  улыбнулся ему доктор, —  мы широко используем когнитивную и арт-терапию, а также техники релаксации. Уверен, нам удастся тебе помочь. В целом, все звучало не так плохо. Уилл в определенной степени уже давно использует арт-терапию, причем рисование помогало ему абсолютно в любой ситуации. Почему бы не усовершенствовать этот способ самопомощи. Доктор написал в своих документах что-то еще и сообщил, что Джойс необходимо будет подписать согласие на его пребывание здесь. Уилл думает, что мама точно поддержит его решение остаться, это может помочь ей меньше беспокоиться, пока сын будет находиться под внимательным наблюдением врачей, да еще и с возможностью заниматься любимым хобби. От окончательно наступившего облегчения даже перевязанная рана на руке стала болеть ощутимо меньше. Вначале Уилл категорически отказывался ехать сюда и сильно переживал перед сессией. Его неверие в то, что ему здесь помогут, оказалось напрасным, ведь даже большая надпись над высокой входной дверью намекала на исцеление. Она гласила: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день».