метастазы.

слипшиеся веки не открыть, сил, как таковых, не хватает, да желание в подобном отсутствует напрочь. ему это не нужно. он не хочет. голова трещит по швам, голоса изнутри мучают: вопят мерзопакостно и проклинают, просят прощения да по новой воют. и все громкие настолько, что от этой какофонии хочется (в)скрыться, скорее в тишину. быстрее. как можно скорее. он готов сойти на мольбу. и стоит только в тягучую сонливость впасть, как с новой силой вопят. и среди них нет 'его' голоса, уставшего хриплого, но такого важного и дорогого. забытый тенор не проклинает, не зовет и даже не молчит. его просто нет среди всего этого скопища. нет и не будет. есть только чей-то мертвый взгляд. хочется закрыть лицо руками, впиться и ногтями исцарапать, содрать кожу, чтобы та ошметками свисала. только отростки эти бесполезные никак не шевелятся.. запястья онемели, будто и не плоть вовсе, а каменные плиты. бетонные, а всё равно жгут. одна на дне ванной размякла, вторая на бортике лежит, без шанса упасть в уже напрочь остывшую воду. больше ни одна из этих бесполезных конечностей не кровоточит. это не воля, не железная выдержка и не сила духа даже, только банальное и совсем бытовое, невообразимо стойкое раздражение. только чувство неприязни заставляет глаза зеленые продрать, сощуриться и выдохнуть изнеможденно. ни черта не ясно. первые секунды и вовсе темно, после - непонятно сбивчиво, бездушно и замыленно, попытки хоть за какую-то деталь зацепится взглядом просто не имеют результата, да и смысла тоже. с ощущением тела собственного всё печальнее в разы, укрыться в забвенном мешает боль перманентная, острая и гудящая, пробивающая волнами каждую мышцу, а если не мелочиться, то и кости вполне. в такой уязвимости более оставаться невыносимо, но и вернуться в мучительное настоящее тоже вариант малоприятный. везде чертова грань. холодно. мерзко. до одури противно, по ощущениям будто в болоте каком разлагаешься, вся вода уже давно за оттенок красного перешла... невозможно отвратительно, болото все же выглядит привлекательнее. темно. свет в ванную комнату не попадает, а лампы еле горят, мигают с перебоями и трещат противно.. трещат.. еще и противно.. к нему возвращается слух. все вокруг шевелится, издает звуки, всё в этом месте как и хозяин еле выживают, да и не понятно из-за какого проклятья, может сглаз чей. каждая деталь и полуживое, в вымокшей насквозь одежде стараются забыто обрасти плесенью, сгнить в тишине. жаль не выходит. из транса выводит протекающий кран, уебские капли об керамические бортики бьются паршиво. чей же блядский голос он так желает услышать. как понимает, что все вопли изнуряющие не те, не принадлежат тому сокровенному. из потока мыслей бесформенных его избитое тело вытягивают резко, теперь точно дергают из перегрузки этой, уверенно волочат за темные патлы, заставляя голову поднять, повернуть нежеланно и получить по ебалу. фарамис никогда не мог похвастаться «тяжелой» рукой, но сжатая с такой силой зажигалка в кулаке исправляла ситуацию, возмещала неудачные гены и проебанный образ жизни. прилетело знатно. и в чувство это привело куда быстрее, леоморд окончательно продрал глаза от накатившей боли, не только щека жгла, но все тело бунтовало против шевелений, разодранные в мракобесие предплечья и вовсе не давали шансов на бунт. пока он их не чувствует. а у фарамиса глаза такие красные, пробирался неволей вопрос, он настолько обкурен или это просто накатившие перед истерикой слезы так влияют. леоморд не ответит на эту неясность, и не ответил бы, он не знает какого цвета глаза у фарамиса, тем более, когда тот в шаге от срыва, в какой-то степени это не его проблема. в такие моменты фарамис предпочитал не возвращаться домой, для него возвращение в принципе было испытанием на храбрость, исключительную смелость. он невероятно устал, а говоря совсем уж просто — крепчайше заебался. уж лучше бы леоморд действительно подох, но чуть раньше. до их знакомтсва. в противном же случае судьба повторилась. чертова цикличность. и всё же, как бы не злословил, как бы не старался осуждать, может, даже искренне ненавидеть, фарамис сплошное противоречие. руки его дрожат, а патлы темные на кулак наматываются до неестественного привычно. он тянет их выше, заставляя полуживое привстать на колени, сопротивляясь грузу одежды, что так мерзко чвакала, вымокнув насквозь. и вот вода уже течет на него самого. — глаза на меня, - гнилой командой давит фарамис, точно предистеричное. — если снова сдохнуть собрался, так делай это там, где я тебя не достану, чертов мазохист. ему не отвечают. только пустым, безразличным взглядом палят, в этих трупных хрусталиках нет ничего, что дало бы подсказку. не читается ни одной мысли, ни одной эмоции, как и не читается то мутное в радужке, отдающее ярким проблеском, прежде чем исчезнуть без какого-либо объяснения, без какой-либо причины. этого фарамис не видит. либо вовсе не хочет. леоморд молчит. по челюсти до сих пор волнами проходит тот неумелый удар. даже тут умудрился налажать, а ещё зовет себя врачом. стоя на коленях,он тянется к своему «спасителю» ближе, собирая всю хваленую выдержку, дабы из сил последних схватиться руками израненными за ворот чужой одежды, притянуть слишком резко, из-за чего фарамис равновесие теряет, валится ниже, падает спиной на мокрый кафель и об него же затылком прикладывается, севшим голосом злословя о туше, что сейчас лежала на нем сверху. положение так себе. хуже не будет, не должно, но его лицо исхудавшее, зажимают ладонями, буквально скользят по впалым скулам из-за воды и стекающей с предплечий крови, пачкают этой гадостью щеки и ногтями в скулы впиваются в попытках разодрать. — ты… - сходит на шепот леоморд. — пришёл. вписал мне по челюсти. силком вытащил и теперь ждешь оды благодарности? затылок отдает острой болью, хочется скорее вырваться, вот только это невменяемое, что он так ласково звал леомордом не пускает. в желудке тошнотворно скручивается тревога. тот явно за свои крупицы вменяемости не шибко цепляется, но даже для автопилота это отчаянное усилие удержать походит на что-то нечеловеческое. — благодарность для нас чужда. о боги, как же отвратительно выглядит эта ломанная улыбка с разбитой губой. отвратительно настолько, что тянет поцеловать. и будто считывая это скверное желание, руки леоморда медленно и очень тяжело скользят ниже, сжимая чужое горло. это не какой-то там насильственный акт удушья, он лишь удерживает на месте не менее бесноватое существо. — решил спасти? - кое-как наклоняется тот. — спасай до конца. какое же блядство. эти бледные худощавые руки, которые так жутко трясет, неумело обнимают, оглаживают напряженные мышцы спины, следом только хватаются за мокрую одежду, цепляются намертво. хватка на шее слабеет, сходит на нет, и вот казалось бы, сейчас  наступит желанное облегчение, но вместе с воздухом, внутрь пробирается колкое разочарование, лучше бы придушил. не пришлось бы мучиться. не до конца промокший лонгслив рвут, буквально зубами цепляются, раз в изрезанных руках силы не хватает. неописуемо странное зрелище, сопровождающееся треском ткани и мигающих ламп. фарамис уже точно видел подобное - очередное третьесортное порево на лагающем сайте, не иначе. там еще красовалась какая метка по типу изъезженного «dub-con». странный вкус при выборе жанра.. не соврать. леоморд в чужие глаза и не смотрит, взгляд едкий прилип к иному. к заливающимся следам от пальцев на шее, к выступающим острым ключицам. к тому, как медик под ним дышит безобразно прерывисто. как вздымается грудь и размыкается плотно сжатая челюсть, в попытках набрать в легкие достаточно воздуха. не иначе как под кайфом, это точно. и плевать. он опускается к шее измученной, притирается к ней кончиком носа и вдыхает аромат впитавшей трупную сладость кожи. ведет ниже и выцеловывает мерзко плечо, цепляет настойчивей, лишь бы больнее взяться, лишь бы через сутки синяк в фиолетовую болезненную гематому зашел, а сейчас и красными кровоподтеками обойтись не грешно, главное чтобы ноющим клеймом, чтобы горело и пульсировало, подобное не забывается быстро. логичным завершением осквернения не менее грязного существа, брюнет впивается со всей возможной дурью клыками, оставлять одни засосы слишком банально и безвкусною. это игра до первой крови, что металлическим привкусом осела на кончике языка. при  надобности корчившийся от рванной раны сам плечо подштопает, не впервые ведь зашивать приходится, пусть и дальше руку набивает, но уже на самом себе. мысли о чужих заботах раздражают, выводят из того стабильного недавно приобретенного, пусть лучше и дальше скулит, вжимается, поддается навстречу, травит присутствием и молчаливым согласием эта пародия на здоровую личность, фарамиса иначе и не назвать. кто же тут на самом деле «чертов мазохист» или это вновь излюбленная медиком подмена понятий. если бы только разодранное плечо стало проблемой, причиной переживаний и груза изничтожающих мыслей. фарамис молчит, дрожь пробирает всё его существо, не только тонкие руки, но всё, абсолютно всё, что  к нему относилось. он не боится удушья, не боится получить по морде. он просто не может бояться того, кто все ещё дышал, хрипел и просто был рядом, даже если настолько, даже если только так, в контексте фактического надругательства.  всё в порядке. страшнее только... не успеть? потерять те неважные пару секунд и опоздать. он готов опуститься так низко, как только возможно. главное вместе. ниже и ниже. хоть на самое социально дно, да хоть на личностное, стать грязным или лишиться последнего, главное не леоморда, не того, кто так неотступно старается свою гадостную сущность свести на нет, обнулиться, отчаянно мусорнуться. остальное не важно. это уже чертова зависимость. зависимость похлеще медикаментозной или наркотической, от такой ни один рехаб не спасет, не исправит и не заставит забыться. это въелось в кожу не просто шрамами заштопанными, а уже полноценно осело в легких, засело опухолью в желудке, паразитирующее и губящее все остальные органы, даже карциомы милосерднее будут. лучше пусть беснуется где-то внутри, главное оставляет свой след, доказывает, что существует и поныне жив. фарамис в этом уверен как никто другой. и это обреченное чувство неправильной привязанности, смелый, может, и назовет какой любовью пагубной, настолько губительной, такой ядовитой, такой, что порождает немыслимую, отчаянную нужду в этом человеке. деструкция чистой воды. но кто из них вообще чист? фарамис раскусывает губы в мясо, в кровоточащие куски, это чертовски больно, но все лучше, чем непостижимые терзания в грудной клетке, до туда ему не добраться, лезет под кожу только леоморд, его слова и выходки бесконечные. и пока тело от разодранной раны изнывает, он наконец к талии чужой тянется, поддевает кончиками пальцев прилипшую к коже футболку, проходит ладонями по пояснице, широким жестом поднимается выше, в старой привычке отчерчивая мышцы спины, лишь изредка задевая линию позвоночника, он знает чем всё это кончится. знает, оттого лишь шире бедра раздвигает, выскуливая в момент очередные ругательства, когда колено леомордовское в пах упирается намеренно крепко. к чему подобное, если фарамис и без этого давит улыбку ломанную, сдерживая кое-как слезы от накатывающего истощения, обиды и принятия существа перед ним. ему в принципе всё равно. и это смирение первыми истеричными смешками укладывается. одним, вторым. третий слететь просто не успевает, изодранные губы уже во всю язык леомордовский подминает, слизывает кровь, слюну, смакует глухое мычание, болезненные всхлипы и неозвученные вслух проклятья. искромсанные в хлам руки тянутся к некогда выглаженным штанам,  к кожаному потрепанному ремню, который так сложно расстегнуть из-за проебанной мелкой моторки, пальцы всё ещё деревянные, почти не гнутся и не чувствуются. слишком проблемно. оттого леоморд и спускается ниже, берется крепко за бедра раздвинутые для опоры и цепляет зубами ремешок, тянет тот на себя, поддевая языком металлическую вставку. так проще. так гораздо быстрее. нагое тело пробирает мерзкая дрожь от касаний к холодному, мокрому кафелю, фарамис извивался как ебанное нечто, скользил ногами по мерзотной плитке, выгибаясь в пояснице до неприятного хруста. бессилие, омерзение и стыд выходят из него мелкими слезами, он просто отворачивает голову, прижимается подбородком к целому плечу и затихает, сглаживая резкие телодвижения плавностью постепенной капитуляции. око за око, зуб за зуб. от него не отстанут. так же как и он, зацепятся за последнее живое и силком из наваждения вытравят. леоморду достаточно лишь выпрямиться в спине, ощутимо громко вздыхая от того, насколько громоздким сейчас ощущается его тело, придвигаясь  чуть ближе, он ладонью накрывает лицо бледное, вновь взявшись за впалые скулы, на которых остались старой пометкой следы от ногтей, посильнее сдавливает и взгляд измученный, затуманенный и болезненный обращает на себя. всё просто, он ему еще нужен. второй, не менее дефектной рукой за вымокшие спортивки цепляется, те под грузом воды без лишних усилий опускаются до бедер, а вот прилипшие к коже боксеры сопротивления оказали чуть больше, но всё равно недостаточно, чтобы не сместиться прилично ниже. тело фарамиса по обе стороны обхватывают мощными бедрами , вжимаются коленями в плечи теснее и окончательно лишают возможности дернуться не по плану, внести ненужную самодеятельность. рука со скул острых скользит плавно, опускается издевательски медленно, и вновь четко на следы от пальцев, ошейником отчерченным на шее, хотя больше похоже на подсказку с упаковки: «разрезать здесь», «проткнуть тут», «надавить и крутить против часовой». фарамис смотрит отстраненно, вынужденно и безучастно, хватку чуть ниже кадыка и не считывает сразу, ощущения смазываются во что-то нелепое, однородное, только и чувствуется как тело промерзает, как расползается сквозняк пробирающий, он точно теряет в температуре. это не туша над ним, что горит лихорадочно и ошпаривает сплошным кипятком. кажется, будто ещё чуть-чуть и с него клубом завалится пар. леоморд в отвратной эмоции заходится. натянуто, но уголки его губ точно вздрогнули на долю секунды, приподнялись моментом. фарамис зацепился. среагировал, вгляделся и убедил себя, что не ошибся. ему не показалось. как не показалось это мерзкое притирание членом, которым леоморд особенно мягко оглаживал месиво из искусанных губ. вел осторожно, мазал в крови это блядство, остановившись лишь ради того, чтобы уголок рта поддеть, скользнуть большим пальцем вдоль зубов и оттянуть слизистую подальше, примеряясь точно. — это в твоих же интересах. - выдавливает из себя ненаблядное, — пускаем в ход слюну или потерпишь мыло? — кровь в мозг приливать перестала? какого хуя, леоморд. - с отвращением плюется фарамис, — собрался дешевой щелочью прожечь мне слизистую. за химический ожог лично с того света тебя достану. — с членом у рта читаешь мне нотации? - усмехается леоморд. — я врач, - сквозь зубы шипит фарамис, — и буду им даже  когда ты делаешь из меня блядскую дырку. мои медицинские консультации для тебя всегда останутся бесплатными, не благодари. —  ну так? - леоморд делает явную паузу. — слюна или я пропускаю эту бесполезную консультацию мимо ушей. подобные вопросы ответов не подразумевают, достаточно увидеть, как губы в тонкую линию сжимаются, втягиваются внутрь, промедление не ради мыслей, а ради их тотального изничтожения. фарамис выжимает из себя кажется каждую возможную каплю, привстаёт на локтях кое-как, удивляясь лёгкости движения, всё просто - ему позволяют, все так же держат руку на гортани, но дают шанс сместиться чуть, привстать и шире обычного челюсти развести, притереться щекой к мерзкой, залившийся кровью плоти, обхватить ее этими жалкими остатками от губ и толкнуться вперед самостоятельно. перекатывая на языке нежно-розовую головку, по рецепторам моментом бьет металлический привкус собственной крови и глушится таким же моментом горечью предэякулята, до ужаса противная комбинация, оседающая в глотке липким комом отвращения. первые спазмы в горле лишь подбивают леоморда толкнуться бедрами, упереться в небо и свободной рукой за волосы светлые взяться, наматывая на пальцы так, чтобы можно было схватить у корней самых. он прекрасно ощущает как сжимается чужая глотка, как тесно и блядски приятно становиться внутри. как от стонов вибрирует трахея, и как под давлением тяжелой руки фарамис в пасть глубже берет, давится позорно будто неопытная школьница. фарамис хуже. в несколько сотен раз хуже этой нестабильной эмоциональности. он нестерильная игла, оставленная на лестничной площадке каким-то торчком. дешевая дрянь, что толкают подсевшие на химию подростки. ему не нужна жалость. не нужны понимание или заботливая рука самозванца миротворца, альтруиста и просто доброй души. он прекрасно знает, что сам подвел себя к этому. лучше загибаться так. предопределённый распад двоих. ироничный тандем двух пародий на обреченность. леоморд - рана, незаживающая и кровящая, обнажающая плоть, достающая до нервных сплетений, рана, что заходит в вечном, непрекращающемся гное. и его безотвязная дрянь в облике фарамиса - мерзопакостная инфекция запускающая разложение, гниение клеток, разъедающая нутро. дрянь, безжалостная спидозная дрянь. рванная рана может появиться и без заразы никчемной. а вот инфекция без разодранной плоти нет. нерушимая взаимосвязь. неоспоримый факт. вспоминая о школьницах... те то уж точно лучше фарамиса отсосут, по крайней мере будут стараться, а не в бездарных хлюпаньях заливаться, давиться своей же слюной, при попытках заглотнуть поглубже, и не дергаться в жалких конвульсиях, стоит только кончику носа коснуться лобка. зрелище жалкое. но пиздецки развратное. в этой демонстративной бездарности точно что-то есть. «хорошее» заканчивается так же, как и начинается, быстро и без предупреждения, оттаскивая фарамиса за патлы, леоморд просто не в силах смешок сдержать, наблюдая как посиневшее от нехватки воздуха лицо вновь в краске расцветает, как в уголках раскрасневшихся глаз собираются мелкие слезы, как в раздражении наливаются кровью порванные уголки чужого рта, как развратна нить слюны перемешанной, что тянется нитью меж языком и членом. —  хуевей моего выглядишь. —  не льсти себе. - кривится фарамис, большим пальцем размазывая остатки дряни вязкой с подбородка. он все еще не может поднять взгляд. ебанная язва. шипит и меняется в эмоциях по щелчку: сначала поражение признает, а позже смотрит так неотступно, твердо и колко, что раздражает. уебски бесит. и это раздражение глубокое - лишь вершина теоретического айсберга. даже так, где-то на дне, под слоем так десятым базальтовых плит точно есть намек на имитацию благодарности какой.   идентифицировать градус собственных чувств для фарамиса всегда было задачкой с ебучей звездочкой, а то и двумя. в какой-то мере влечение это несет контекст скорее негативный, с примесью не менее пагубного понимания. фарамис грудью упирается в ненавистный пол, под весом леомордовским у него просто нет иных вариантов, как ребрами проходить по грязной плитке, дергаясь от четкого в своей резкости озноба и горячего дыхания где-то у собственного затылка. Не дай бог эта псина укусит по новой, с головой хватило плеча саднящего. даже в унизительной уязвимости это костлявое тело выглядело достаточно распутно, достаточно извращенно и до омерзения вульгарно. кожа на бедрах в тусклом мигающем свете ламп казалась еще бледнее, еще тоньше, под таким ракурсом она отливала трупной синевой. покойники молчаливы. и точно бы не исходились скулежом, почувствовав, как давит на копчик чужой палец. а фарамис этот статут нарушил, глухим ударом об плитку лбом прикладываясь, стоило леоморду лишь кольцо тугих мышц очертить, и надавив, протолкнуть первый сустав, второй и следом по новой, но уже с другим пальцем.  постыдные всхлыпы заглушить у него вышло слабо. под эти безголосые стенания и мелкую дрожь, леоморд вдавливается в стенки нижнего кишечника, разминая тугой кишечник.  он прекрасно чувствует как сжимается вокруг него фарамис, как добрые пару секунд старается вытолкнуть, прежде, чем обессиленно прекратить эти бесполезные попытки. кожа вокруг пальцев натягивается сильнее, стоит леоморду втиснуться глубже. мышцы белеют, и секундой позже мелкие капилляры лопаются под грубостью расторопных движений. несколько бусин крови придают бесцветной коже более человечный вид. ритмичные и резкие толчки продавливают мышцы. смоченные слюной и кровью пальцы выходят непозволительно осторожно. у фарамиса есть несколько  поощрительных секунд, чтобы перевести дух, отдышаться и улечься на щеку горящую. кажется у него сел голос. а ведь он таже не кричал. леоморд опускает ладонь на впалый живот, оглаживает наиграно утешающе, вырисовывает подушечками пальцев узоры простые и укладывая руку  на костяшки тазовые, приподнимает напряженные ягодицы, так их удобней к паху собственному прижать. придерживая член, пульсирующий от накатывающего волной вожделения, взгляд на предплечья изрезанные падает, черт, гадостные по новой блядским месивом зашли, пачкая края футболки задранной, живот и остатки от кожи рук. жгучая и щемящая, уже почти хроническая боль заставляет невольно скривиться, прикусить клыком белым губу разбитую, что толку думать о мелкой неприязни, если низ живота болезненно тянет, а член собственный ощутимой тяжестью наливается, изредка поддергиваясь от стойкого напряжения без какой-либо разрядки. леоморд в тело обмякшее загоняет одним точным рывком. в этот момент он действительно готов вознестись. только заместо эдема у него мягкие и податливые стенки прямой кишки, что так туго обволакивает вошедший во всю длину член. альтернатива голосов ангельских - рванные стоны, слезливые всхлипы и хриплые непристойные звуки. вместо покровительственного поцелуя святого отца -  полумесяцы острых ногтей, которые фарамис вогнал в уцелевшую часть предплечья леомордовского, с омерзением стараясь не попасть в разошедшие по разные стороны куски кожи.   и пока один из последних сил старается не спустить лишь от первого толчка, тело под ним в бесноватых попытках пережить этот ебанный содом пытается, хренов данте со своими девятью кругами ада. у него то хоть нечестивцы бились в усмерть за гнев, в бурлящих котлах варились за насилие и гнили под дождем за чревоугодие. какой грех подразумевал собой позорные жалобные стоны и плаксивые мычания, пока по внутренней стороне бедер стекает кровь от фанатичного анала, фарамис особо не знал. такого в «божественной комедии» не было. вдавливая до основания, леоморд выводит руки  на тонкую талию, насаживая скулящее покрепче. очередной грубый  толчок в поясницу отдает острой болью, от которой фарамис постыдно гнется в спине, жмется теснее к леоморду, к его лихорадочно горящей груди, которая даже сквозь вымокшую футболку жжет, всё лишь для опоры, для того, чтобы холод кафеля не сводил в судорогах сильнее, и без того напряжен до отказа. влажные, громкие и отрывистые шлепки кожи об кожу резонировали со сдавленными стонами, с неудачными попытками сделать вздох, размазанный выдох даже описанию предавать не стоит. леоморд темп задал безбожный, без четкой последовательности движений, лишь как хотел сам, оттого долгие, дразнящие и изводяще медленные фрикции сменялись жесткой всаживающейся ритмичностью. мышцы внутренние с каждым толчком сокращались все меньше, месиво из слизистой становилось нежнее, пара уверенных рывков и член задевает узел простаты. достаточно лишь раз вдавиться головкой в сплетение нервов, пройтись на пробу, проезжаясь длиной всей, как фарамис невольно осел, во всех смыслах размяк в крепких руках, пуская с уголков рта плотные нити скопившейся на языке слюны. горло саднило от стонов беспрерывных, но это не мешало вновь в скулеж развратный спуститься, немыслимых сил стоило голову назад откинуть, спрятать позорное лицо в изгибе леомордовской шеи и тяжело вдохнуть, успокаивая себя запахом чужого пота и сырости промокшей одежды. акт насилия выходит сомнительный, нечеткий и лишком интимный для стереотипного изнасилования. но при этом и на любовный тянет лишь при приличной дозе синтетики, при чем до отвратного галимой. животное совокупление? едва ли. дерганные и абсолютно безобразные толчки замедляются, фарамис даже в таком лихорадочном припадке ощущает, как пульсирует в нем леоморд, как тяжело тот дышит над ним и какой бешенный у того сейчас пульс. вжимаясь кончиком носа в его шею, он впивается зубами в яремную вену, стискивает кожу сильнее, пока челюсти не сведет. сил как таковых более и нет, реагировать как-либо тело не торопится, болевой порог превышен, дальше лишь смиренно каждую секунду доживать, ощущать как животное это  изливается в его кишечнике своим ебанным семенем, как жжет раздраженные участки и как с мерзким чвакающим звуком обмякший член наконец выходит из переебанного тела. леоморд потрепан не хуже, зияющие до этого раны только сильнее разошлись глубокими порезом, края, как и предсказано было, воспалились болезненно, раскрывая белесую мякоть, склизкую, отчасти зернистую, под слоем которой виднелась темнющая вена. на секунду показалось, что она в такт пульсу стучит, но то лишь тремор окровавленных конечностей, не более. кровь лужицами собирается в сгибах локтей, течет полосками аккуратными по кистям, капает раздражающе на пол, собирая под собой всю грязь. и под эти ненавистные звуки, леоморд отползает к холодной стене, откидываясь на влажный кафель с глухим стуком об нее ударяясь. вес головы собственной вновь обременительным грузом ощущается, потому даже не старается поймать, пока та падает на бок, прикрывая лицо измученное прядями мокрых волос. фарамис раздавлен, и для такого уж слишком уверенно на руках трясущихся привстает, подползает на четвереньках ближе и под руку леомордовскую лезет, прижимаясь к нервно вздымающейся груди. мышцы сводит в новом приливе судороги, стоит только попытаться их напрячь. сидеть адски больно, леоморд нехило прошелся, порвал так, что даже минимальное восстановление звучит шуткой, слишком уж обильно из него вытекает сперма и собственная кровь, ну хоть не такая темная как у сидящего рядом. — ты в порядке? - закрывает глаза фарамис. — абсолютно нет. - кривится в нарастающей агонии леоморд. — а ты? — тоже. - жмется плотнее это полуживое, затихая под неровное биение чужого сердца. леоморд замолкает, вминая нелепым объятьем к себе худощавое тело, тот слишком холодный для живого человека, но при том достаточно надоедливый и громкий для трупа. под утекающие потоки мыслей, он валится на макушку светлую, зарываясь щекой в спутанные пепельные волосы. веки наливаются свинцовой тяжестью и он наконец закрывает глаза. стало тише.