Красный и белый.

Он обнялись, таки помнят друг друга... Пахло от брата почему-то пылью. Потом все заметили, что у Фридриха ноги не было, вместо неё деревянный протез. — Как тебя так угораздило? — сквозь очки пробивался взгляд полный сочувствия, впрочем, не только от поручика, все за службу насмотрелись на оторванные руки, ноги в госпиталях. — Артиллерийский снаряд попал, чуть не помер, но выжил. Ногу... не спасли. — с печалью поведал о своём инвалидстве. Потом он оглядел парней. — Твои друзья? Сослуживцы? — Ди кивнул, последовали кивки от остальных, — Проходите, гостями будете. Ко мне никто не захаживает почти... Тут обстановка была по проще, дом в два этажа, где на первом была гостинная-столовая, кухня с печкой, в которой трещали дрова. На втором этаже две спальни и выход на балкон. Не очень чисто, но как прикажите инвалиду умудряться мыть двухэтажный дом? Стены были голыми, ни портретов и особенно шкафов, но был вбитый в стену гвоздь. — Там была винтовка, — предвосхитил вопрос Фридрих, — но забрали, когда красные добрались. Увидев, как я живу, они грабить не стали, думали, нищенствую. Не совсем так, пенсию я копил, вообще непонятно зачем, — рассмеялся сам от рассказа. — но когда она приходить перестала, хоть не без денег живу... Предложил им чай, печённую картошку и солёное сало, парни не ели пару дней и как только оказались в относительной безпасности их организмы вспомнили, что такое голод. Поэтому такое простое кушанье казалось амброзией и парни горячо благодарили Фридриха. Говорили они до вечера, когда стало потихоньку темнеть. Парни решили не просто так сидеть, чаи гонять, а помочь. Сделали генеральную уборку, насколько было возможно привели всё в порядок. Сам хозяин рвался помочь, но ему говорили посидеть, наблюдая, как родительский дом вновь преображался. Он даже перестал выглядеть таким тёмным. Оглядевшись, Фридрих только и мог произнести: «Спасибо братцы!»: — Говорите, бежать хотите? И с деньгами сложно? За такое ничего вам не жалко, кто ж меня выберет-то? Ему вслед Ло хотел было уже сказать, что он ещё ничего, как хозиян приподнял одну из половиц и вытащил ещё царские ассигнации, рублей семь с половиной тысяч не меньше. Подарок судьбы, не меньше! — Вот вам половина, пойдите, разменяйте, для вас не жалко. Так и решили, четверо беглецов пришли, делая вид, что они незнакомы и встали в очередь, была она приличная, все хотели побыстрее избавиться от старорежимных бумажек на быстрообесценивающиеся красные бумажки. Но на них можно было хотя бы что-то официально купить... В итоге вышло почти пять тысяч новых рублей, но полторы тысячи старых остались у поручика в пальто, прийдя домой все легли спать. Все сделали большое дело.

***

Лица. Лица... Окровавленные лица! Их много, каждое из них принадлежит людям. Забыть бы человечеству навсегда слово "враг", чтобы оправдывать убийства себе подобных ради ресурсов... Да что там ресурсов! Ради идеи того, что кто-то недостоин своей земли, ради эфемерной идеи превосходства или построения истинно-справедливого мира. А перед глазами лица. Искорёженные болью. И живые, и мёртвые. А ведь есть те, кто этим упиваются... — Смерть врага это праздник! Спрашивается: «Для кого?! Для врага человеческого рода?». Может и так, но даже эти сволочи достойны справедливости, их нельзя без разбора убивать, иначе, чем мы лучше их? Легко об этом рассуждать, когда перед глазами... Лица. И кровь их виднеется только по моей вине...

***

На этот раз посреди ночи проснулся смуглый подпоручик. Протерев глаза и успокоив дыхание, он почти бесшумно, насколько было возможно со скрипучими половицами, встал и направился к выходу. Казалось, что воздух как густая патока и абсолютно не насыщал кислородом. Стоило Ричарду выйти на крыльцо, он увидел знакомую фигуру, от которой исходил сладковатый табачный дым. Это Джон или Ло? Потрогав фигуру за плечо, она дёрнулась. Судя по движениям это бывший красный командир. — Тоже сон дурной? — офицер кивнул, Гаррисман на это предложил папиросу, первый не отказался, хоть и курил он редко. Похоже табачная зависимость — ещё одна из общих вещей между "близнецами". — Что тебе снилось, крейсер Аврора? — почти пропел на неведомый мотив Джон. Через небольшую паузу рижанин ответил одним словом: — Лица... — Не поверишь, мне тоже. — Так ты всё таки убивал? — Как и вы все, я говорил про личные инициативы, казни, мести и тому подобное. А когда стреляешь вперёд, то стреляешь не убить кого-то, а чтобы не дать убить товарищей. — москвич затянулся дымом, наблюдая за тлеющим концом папиросы. Сплюнув он продолжил. — А тех, кого всё таки достигла пуля... Теперь целое небольшое кладбище. — Я не виню тебя, вряд ли был шанс этого избежать. Понимаю. — обернувшись на поцарапанную дверь, Ричард увидел скопление разрезов, которые смутно напоминали православный восьмиконечный крест. — Кресты безымянных могил, ещё долго будут звонить... — Звонить нам во снах, — заметил Джон. Докурив, он кинул парню — полно уже, спать пора. Немного повертевшись, они всё же заснули, было примерно три часа ночи.

***

В шесть утра все подскочили, было ещё темно, но привычку никуда не денешь. Настало время бежать ещё дальше, попытаться добраться в Китай по Манчжурской железной дороге до Порт-Артура, оттуда отплыть до США. Дело не хитрое, чтобы проехаться по этой ветке нужно доехать по Транссибирской магистрали до Читы, но идут ли там боевые действия? Не остановят ли их? Вроде с декабря 1917 года местный совет рабочих и солдатских депутатов был распущен с помощью китайской помощи и там сейчас официально администрация белого движения. Но где сейчас фронт? Распрощавшись с Фридрихом, наши беглецы пошли на вокзал, купить билеты до Читы. Но сначала они хотели сделать документы старого образца, как у Гаррисмана. Свои они давно потеряли в хаосе гражданской войны, а по ним можно было бы вполне устроиться на Западе. Брат Лололошки поведал, что есть один такой делец и дал адрес. Это было в десяти минутах от него, не сильно сложно, на улице где-то минус двадцать пять. Подошли они к двухэтажному деревянному дому. Он был многоквартирным, но судя по прохоженному полу, им надо в подвал. Постучав, их встретил человек восточной внешности, сложно сказать какого востока, так как черты лица смешанные. — Господа, чем могу быть полезен? Лололошка ему шепнул про документы для троих, на что получил жест с потирающимися пальцами. Дав ему двести рублей он принял их. У него была небольшая типографская мастерская, наборы различных штампов и факсимили, чтобы делать документы, впрочем, не любой город, прописку он мог сделать только Иркутскую, но это было уже и не так важно. За каждый документ он брал по семьсот, бережно от руки заполнял каждый из них, спрашивая построчно, об их характеристиках. Через час, всё было готово, три синие бессрочные паспортные книжки обошлись всего в 2100 рублей, у них оставалось ещё 2700, лишь бы хватило доехать хотя бы до Китая, правда и там не всё спокойно из-за недавней революции, много беспорядков по всей стране, но это пока не прямая гражданская война как в России. Добравшись до вокзала, билеты были уже по триста, деньги стремительно обесценивались, нужно торопиться! Отдав 1200, поезд должен был прибыть через пару часов. Депеша об их поимке явно могла дойти до Иркутска, тем более, что чекисты должны были их арестовать, а раз они не отчитались, то поиски должны были быть везде. Но к удивлению компании, на улице они не видели никого из служивых, должно быть, Фортуна их точно не обошла стороной. Это было утро 27 декабря. Отъезд прошёл без проишествий, но на выезде из города они заметили, что под Иркутском стояли эскадроны, это означало только одно: за ними ещё территория Белых. Это были войска атамана Семёного, не менее кровавого тирана, чем барон Унгерн, а может даже и больше. Похоже, они готовятся отбить Иркутск. Они поезд не останавливали, он был только гражданский, хотя могли его и захватить. Путь до Читы занял пятнадцать часов. Еды у них почти не было, надежда поесть уже только по прибытию...э Как только с протяжным гулом и скрежетом, эта тысяча тонн металла остановилась, по коридорам стали ходить солдаты. Зашли они и к нашим героям. — Проверка документов, господа, вы выехали из зоны окупации большевиков. — сказал майор в сопровождении нескольких уставших солдат. Вот и пригодились документы! — Так... На военном учёте стоял только Иван Давидович... А остальные? — Так получилось, — сказал отрешённо Даниил. Ничего лучше они бы сказать не могли. Подобный исход они предполагали, но раз их не остановили на выезде, то почему при въезде решили? — к чему вопрос? — А к тому, что людей нам очень не хватает, партизаны у нас уже вот тут, — показал майор на горло, — да и все кто держат оружие идут в бой. Посему, являемся на сборный пункт, получите обмундирование, разини. Живо! Вот и приехали... Их определят на какой-нибудь бессмысленный штурм и даже не в командование, они все просто рядовые. Но тут, Лололошка, пошарился в пальто и достал сто рублей старыми ассигнациями, ненавязчиво держа их в опущенных руках. Все в этот момент молились на Злобина. Майор приказал своим уйти, оглянулся, в коридоре никого не было. — Дашь двести, забуду, что вас видел, — прошептал тот, видимо деньги его интерисуют больше, чем борьба с партизанами. Ло не стал сопротивляться и отдал ему двести. — удачной дороги, господа. Они вышли из поезда и первое, что последовало, поцелуй в щёку от Джона их предусмотрительному спасителю, парни сочли этот жест очень милым. Бывший поручик покрылся румянцем, но не сопротивлялся такому неожиданному порыву. Им определённо стоит поднять эту тему вновь... Теперь они в относительной безопасности, надо брать билет до Харбина. Им повезло, что этот поезд, тот же, что и едет аж до самого Порт-Артура, поэтому купили на четверых. Вышло всего 75 рублей, не так разорительно как красной валютой, но мало ли, где она пригодится..? Быстро найдя лавку с пирожками и разным другим съестным, они сели в то же купе. Может и не безопасно, мало ли их за взятку прямо здесь возьмут? Но хотелось лишь быстрее уехать, в крайнем случае патронов суть всего три на четверых. Ло расположился снова не верхней койке, под ним Джон, а Ричи и Ди по противоположной стороне. Через пару часов Лололошка, жестом показал друзьями ненадолго выйти. Он очень хотел поговорить с глазу на глаз с "близнецом". Спустившись по лестнице, Ло присел за столик пока Гаррисман не особо понимал, к чему он, но подозревал. — Джон, хотел поговорить... О нас. — Вот как, — с вопросительным выражением лица ответил визави, решив не бродить вокруг да около, спросил: — Ты что-то чувствуешь ко мне? Эта прямая уверенность в словах Джона немного отдёрнула, если разговор инициировали, то ещё не значит, что его готовы вести непринуждённо. Сглотнув, Ло сказал: — Я н-не уверен... То, что ощущаю к тебя мне знакомо, но я не знаю, как это расценивать: симпатия, дружба или... нечто большее? — Под нечто большим, что ты понимаешь? — Джон был так же спокоен, по крайней мере на внешность, за его артистизмом сложно углядеть истинные эмоции. Это и полезно в момент допроса, но делает такие перетёрки несколько неуютными. — Ты... нравишься мне, — сказал бывший поручик по-детски, он бы так сказал Франциску много лет назад на застолье, но как выразить то же самое более "по-взрослому" он не мог. Потому что "я люблю тебя" — звучит чересчур утвердительно и... Лололошка всё ещё не до конца уверен, что он правильно думает о своих ощущениях. Бывший красный командир взял паузу. В этот момент Ло хотел провалиться сквозь обшивку поезда и оказаться разрезанным катками многотонной машины. Он чувствовал жар на лице, он сейчас явно краснее заката, когда они были у Фридриха; сердце неистово билось о рёбра, сбивая ритм дыхания. Когда он очерчивал взглядом черты лица, настолько похожие на его собственные, но так не свойски используемые... Это можно сравнить с тем, если вашу лошадь взял бы другой ездок, мускулы на верном коне те же, но движения и манёвры решительно другие. — Ты дрожишь, Ло всё хорошо, — он подсел рядом, стараясь заглянуть в глаза, в этот раз названный хотя бы не их не прятал, находя силы поддерживать контакт. — я понимаю, этого в книжках не пишут, а если пишут, то только в осудительном тоне, но посуди: если дело только в традициях, то с чего нам им бесприкословно следовать? На ранних этапах развития человечества нормой был ритуальный и не только каннибализм. Ты же считаешь это бескультурным? — Лололошка кивнул, его даже успокаивали эти заумные рассказы, всё таки Джон очень проницательный человек, — Вот, а ведь это тоже традиция, вещь, без которой можно обойтись, но ей до сих пор следуют некоторые племена: народ Форе́ в Океании, на островах Папуа-Новой Гвинеи, да и в Африке такие есть. Преследование тех, кто просто любит свой пол, это ровно такая же губительная, бессмысленная традиция, что и каннибализм. Аргумент, с которым не поспоришь, несмотря на то, что Ло — верующий, он внемлет рациональному, нигде нет логических ошибок. Им не пытаются манипулировать. — Но это же сокращает рождаемость, в чём смысл такого союза? — А везде разве должен быть заложен смысл? — этим вопросом Гаррисман сбил его с толку, — Да, родить нельзя, но воспитать — вот задача! И разве ты считаешь, что воспитать невозможно без женщины? — на это ответить было снова нечем, — да и если есть тяга, и никто не страдает от неё, почему нужно отказываться? — Я страдаю, — внезапно ответил бывший поручик, потирая шарф под пальто, — страдаю, Джон, я не знаю что делать... — Если тебе сложно это принимать, я не буду наставаить, — Ло сидел склонившись, закрывая лицо руками, Джон аккуратно подлез рукой и прижал его к себе. Может тактильно его получится вернуть в реальность? — но я тебя, красавица, люблю.