Пепел [AU.Hunger Games]

А потом приехал Глейх. Пётр узнал о его прибытии от Лизы, которая постучалась к нему ранним утром. — Одевайся прилично, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Глейх уже на подъезде. Хочет видеть вас обоих, будут телекамеры, будет много шума. — Глейх? — Пётр протёр глаза, устало принимая продолжение его несчастной пытки на глазах у всего народа. — Спустился в нашу дыру? — Он никогда не чурался грязи и никогда не бросит вас на произвол. Теперь вы большие звезды, работать с вами — честь. Пётр поморщился от скупого признания из уст ментора. Он помнил Глейха — высокого, красивого мужчину с капитолийской усредненной внешностью, но более человечного, чем остальные. Глейх не смотрел на трибутов как на мясо. Именно он придумал пугающие горящие костюмы на параде колесниц — пламя, которое не обжигало, но ослепляло. Именно он создал для Петра чёрную угольную тройку с местом для броши пересмешницы, а для Адель — красное платье, которое горело, опаляя всю ее яркую красоту. И золотые костюмы победителей — платье принцессы для Адель, в котором она выглядела совсем юной, почти ребёнком, и такой же королевский наряд для Петра. Очень много нарядов и полный шкаф парадных костюмов, которые герои панема не надевали в родном дистрикте. Щедрые изящные наряды, созданные для походов по галереям и красивым этажам гостиниц Капитолия. Точно не для жизни в самом злачном районе страны. Глейх был художником и, может быть, единственным в Капитолии, кто видел в трибутах не просто пешек, а людей. Пётр уважал его труд кропотливый и внимательный, но вместе с ним почему-то боялся. Потому что если Глейх приехал — значит, подготовка к играм началась официально, хотя еще есть время… Только вот надышаться перед смертью становится всё более важной целью. Они с Адель встретили его у въезда в Дома победителей. Стояли на холодном мартовском ветру в темных скучных дистриктовских одеждах, совершенно не то, что для них вообразила в своей голове Лиза. Которая сейчас держалась чуть поодаль, скрестив руки на груди от недовольства происходящим. Машина, присланная из столицы, блестела серебром, бесшумная и блестящая, как рыба. Из нее с легкостью грациозного хищника вышел Глейх. Высокий, стройный, с новым оттенком волос, уложенных с небрежной элегантностью. Из деталей, что мог выделить в этом новом слове моды Пётр, была маленькая брошь в виде пера. Он не носил массивных украшений и разноцветных париков, как многие капитолийцы. — Пётр, — он кивнул, потом перевёл взгляд на Адель, и его лицо смягчилось, будто бы он правда рад встречи с ними, будто бы это не его работа, а собственная инициатива — спуститься так низко и даже не побояться испачкать свою красивую обувь. — Адель. Моя девочка. Он подошёл к ней, взял её руки в свои, посмотрел в глаза, ища в них слезы. Адель не отстранилась, гордая Марун стояла неподвижно, ожидая страшных вестей или удара. — Ты выросла, — сказал он тихо. — Стала ещё красивее. — Здравствуйте, — она улыбнулась ему слабо, но искренне. — Вы тоже не изменились. — А ты изменилась, — он покачал головой. — Глаза стали старше. Но это неважно, для меня ты всегда будешь крошкой. И Петра перекорежило от одного только слова в сторону девушки. Конечно, в его памяти она навсегда останется крошкой. Ведь ей суждено умереть. Какая драма, какая боль, и именно ее Глейх понесет по салонам в тот день, когда жатва случится. Он отпустил её руки и повернулся к Елизавете, которая стояла в стороне, так же жадно впитывая все слова стилиста. — Лиза, — он легко обнял её, поцеловал в щёку — по-капитолийски, в воздух. — Ты выглядишь уставшей, видел тебя недавно с девочкой из Первого, ты была намного веселее. — Тогда я еще не знала, что нас коснется жатва, — ответила она, закусывая губу и осознавая внутренне все отвращение. — Глейх, зачем ты привёз всю команду? Он обернулся к машине. Из неё, спотыкаясь и охая, вылезали люди. Швеи — пять женщин в одинаковых ярко-розовых платьях с кружевными воротниками, с огромными сумками, полными инструментов и тканей. И двое мужчин с камерами, готовые к съемкам всего, что прилично лежит. Они выстроились на ветру, дрожа — не столько от холода, сколько от того, что видели перед собой. Дома победителей. Убогие, серые, почти разваливающиеся. И три фигуры победителей — Пётр, Адель, Елизавета — которые смотрели на них с тоской и обречённостью, признавая, что это тоже часть уродства, за которым скрывается. И тут одна из швей всхлипнула надрывисто и с болью. Пётр удивился. Вторая швея тоже начала вытирать глаза. Третья отвернулась, чтобы не показывать лицо. Мужчины стояли с каменными лицами, но их руки дрожали. — Что с ними? — тихо спросил Пётр у Лизы. Та не ответила. Только посмотрела на Глейха. Тот вздохнул, обвёл взглядом свою команду и сказал негромко, но твёрдо: — Девочки, возьмите себя в руки. Мы здесь работать. — Мы знаем, зачем, — всхлипнула одна из швей, та, что помоложе. — Мы же не слепые. Это последние игры. Для них последние. И почему-то Петру показалось, что всё это не специально, что в этом мире еще может быть место чувствам, что переживания не слепы, а эмоции не всегда по заказу. Что даже капитолийцы могут переживать и беспокоиться, что если они с Аделью не плакали, то это не значит, что другим на них наплевать. Может быть, жизнь строилась ради такого дня. Наблюдать, как, казалось бы, твои собственные враги тебя любят. — Идёмте в дом. Работать будем у вас, Адель. Они двинулись к её дому — маленькому, но самому тёплому. Швеи тащили свои сумки, перешёптываясь и поглядывая на трибутов с жалостью. Пётр шёл последним и чувствовал спиной их взгляды. Ему стало не по себе от накатившего понимания всей сути этих съёмок. Было ли за ними что-то ещё или это ему лишь кажется? В домике тесновато для такой кучи народа. Швеи расставили свои инструменты, разложили ткани на столе, начали что-то измерять, записывать. Адель стояла посреди комнаты, как экспонат, а Глейх ходил вокруг неё, что-то бормоча. — Да, — говорил он. — Плечи стали шире? Нет, всё такие же хрупкие. Талия — осиная. Бёдра... да, она выросла. Совсем женщина. Пётр стоял у окна, наблюдая суматоху в их тихом домике. Лиза остановилась в углу, скрестив руки на груди. Её лицо совсем помрачнело, наверняка нахлынули собственные воспоминания о туре победителей, когда и её, подобно Петру и Адели, выставили напоказ, как зверушку. Мерзкое чувство, и повторить его все эти годы не хотелось. А вот сейчас захотелось. Почему-то захотелось через полгода снова стать победительницей, ведь это значило получить жизнь. — Но, — позвал Пётр. — Зачем вы приехали? До игр ещё три месяца. Глейх повернулся к нему, и, кажется, взгляд, что всё это время не внушал ему ничего кроме тоски, просиял ответной грустью. Как же ему не хотелось прощаться со своими победителями. — Три месяца — это мало, Петь, — сказал он. — Нужно сшить костюмы для парада. Для интервью. Для арены. И... — он замолчал, посмотрел на Лизу, потом снова на Петра. — И свадебное платье. Пётр вздрогнул. Адель, стоявшая в центре комнаты, опустила глаза, кривясь от будущего статуса своей жизни. — Панем знает, — продолжил Глейх. — Про вашу помолвку. Весь Капитолий знает. Слухи распространяются быстро. Президент... он сказал, что это прекрасная идея. Что зрители будут в восторге. Свадьба перед играми — это романтично, трагично и прибыльно. — Мы ещё не обручены, — ему хотелось как-то оградиться от роли, которую толкала менторша. — Значит, пора, — жёстко сказал Глейх. — Он хочет, чтобы вы сделали предложение. При камерах. Чтобы весь Панем видел силу вашей любви… У вас ведь великая сила? Пётр сжал кулаки. Стилист не дурак, всё знал, обо всём догадывался. — Я не хочу этого. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — Глейх подошёл к нему, посмотрел прямо в глаза. — Пётр, я не враг тебе. Я приложил немало усилий для твоей победы. Я знаю, что ты чувствуешь. Но если ты не сделаешь этого сейчас, они заставят тебя. Сноу заставит притворяться влюблённым дураком, это будет больнее. В комнате повисла тишина. Швеи перестали суетиться, замерли, осознавая, что всё не так однобоко, как они прежде видели по телевизору. Одна из них — пожилая, с седыми волосами — достала носовой платок и вытерла глаза. — Принесите мне кольца, — сказал Глейх, не оборачиваясь. Младшая швея кивнула, открыла свою сумку и достала две бархатные коробочки. Маленькую, размером с кулак, и побольше, плоскую. Она подошла к Петру и протянула их дрожащими руками. — Это вам, — прошептала она. — От... от Капитолия. Подарок в честь вашей любви. Вот так и погибают девушки и юноши. Вот так они отдают последнее, что есть, ради друг друга. Победитель смотрел на коробочки, как на клоки злобных змей. — Возьми немедленно, — сказала Лиза из своего угла, не терпя всей той суеты вокруг неуверенности трибутов, прошедших ад. Он повернулся к ней, не веря, что ведётся на это прямо сейчас, прямо перед всеми? Она кивнула — один раз, коротко, как приказ. И Пётр взял. Открыл сначала маленькую. Внутри, на белой атласной подушке, лежало маленькое кольцо — тонкий серебряный ободок с крошечным рубином. Красный камень, похожий на каплю крови. — Помолвочное, — тихо сказала швея. — Для неё вам нужно встать на одно колено… Ребята покажут где. А ей… сыграть радость и удивление. Пётр закрыл коробочку, осознавая кошмар сложившегося обстоятельства. Потом открыл вторую, плоскую. Там лежали уже два кольца — чуть шире, из белого золота, без камней. Гладкие, холодные обручальные, как у родителей… Гладкие кольца без камней, резьбы и украшений есть признак ровного гладкого брака. — Это уже на саму церемонию, — сказала швея. — Парные. Если... если вы решите, мы можем их изменить. Но в вашей традиции принято так. Он захлопнул коробку и положил обе на стол. Не сказал ни слова. Глейх смотрел на него с сочувствием, понимая, что подарок панема удался, что даже если бы он сопротивлялся, то точно не самим кольцам. А тому кошмару, что за ними следует. — Тебе нужно сделать предложение, — сказал он мягко. — При всех. Мы готовы это снять в домашней обстановке. Скажешь несколько слов. Что она — твоя жизнь. Что ты хочешь, чтобы она стала твоей женой. Что даже на арене ты будешь думать о ней. — Я не хочу, — повторил Пётр. — Пётр... — начала Адель, перенимая часть удара на себе. Она смирилась, и смирение так шло ей к лицу, что стилист даже залюбовался. Девушка произносила имя своего нареченного с такой больной влюбленностью, что незнающие могли всерьез поверить в их чувства. — Нет! — он почти закричал. — Я не хочу делать это. Она заслужила нормальной любви! Почему я должен делать это? Просто возьмите вы уже меня на эти игры! Он замолчал, тяжело дыша. Швеи плакали уже в открытую — тихо, в ладошки. Глейх опустил голову. Лиза вышла из угла, подошла к столу, взяла маленькую коробочку с рубином. Открыла, посмотрела на кольцо. — Красивое, — сказала она. — Камень под цвет её имени. Марун. — Пётр вздрогнул, услышав это имя из её уст. — Сопли подобрал и пошел сделал так, как тебе сказали! — и, казалось бы, спорить с ментором себе дороже. Потому сейчас он скажет свое «да»! — Это на твоей совести! — выпалил Пётр, снимая с себя скучную серую куртку и наспех надевая ту, что все это время держала одна из женщин. Адель также переодели в какое-то старанное платье на столичную моду, казалось бы, простое, но какое-то излишне. Невеста потерялась в нем. Еще минуту они кучковались у стены, потом кто-то из операторов настроил камеру, еще минуту все казалось неуютным. Но ведь его задача проста. Одно колено, пара слов о ценности и ее счастливое «да». Просто три минуты позора — это ведь не страшно, это ведь не обязывает их ни к чему? Петр тогда еще не знал, насколько сильно клятва, данная им, обяжет его на всю жизнь. — Адель Марун, мой свет, моя надежда, — начал он, вмиг меняясь в лице, в тот момент, когда оператор дал ему знак приступать к словам. — Ты подарила мне столько лет любви к тебе и так мало дней взаимности. Но я прошу тебя сегодня: свяжи свою жизнь со мной. Дай мне увидеть тебя своей невестой. Все ахнули, даже Лиза приподняла бровь в удивлении. Она не ожидала, что слова, сказанные Петром, будут такими живыми. Что лицо его наконец перестанет быть недовольным, что он просияет, глядя на малышку. Адель досталась простая задача: просто стоять, протянув ему руку под кольцо, но даже ее молодое, не опаленное любовью сердце на секунду поверило в слова доброго друга. Петр любил ее, и любовь эта не такая, но определенно взаимная. Она сказала «да» и тут же упала на колени, целуя его рядом с щекой, но так близко к губам, что все в столице будут нарезать этот момент и крутить его в прайм-тайм следующую неделю. Такие разные, но такие похожие. И как же лжива вся та правда, которую в своем кадре решил показать Глейх президенту. Никто и не заметит, что взгляд победителя бегал, ища одобрения, что Лиза громко цокнула за кадром, когда Марун перегнула палку, упав на колени с «возлюбленным» рядом, и все такое приторное, такое слащавое, что захотелось прочистить горло поской и наконец-то доснять уже эту передачу. Остаться одной в комнате после того, как все ушли, было самым трудным. Швеи закончили обмеры, Глейх пообещал вернуться через неделю с первыми эскизами свадебного платья, Лиза ушла к себе, даже не попрощавшись. Петр задержался на крыльце — она слышала, как он говорил что-то Глейху про игры, про прошлое, про то, что ему нужно подумать. Потом его шаги удалились. И Адель осталась одна. «Свадебное платье», — подумала она. — «Я никогда не мечтала о свадебном платье». В таборе кови не было свадеб в том смысле, в каком их понимали в дистриктах. Были обряды у костра — песни, кружение, обмен венками из полевых цветов. Отец дарил матери красный платок, мать повязывала его на голову и считалась замужем. И никто не спрашивал разрешения у Капитолия. Никто не приглашал ведущих. Только костер, звезды, ветер, который уносил клятвы в ночь. Теперь у нее будет капитолийская свадьба. С репортерами, с кольцами, с белыми цветами — или красными? Глейх сказал, что сделает все в ее любимом оттенке «Марун». Красный, как кровь на снегу. Красный, как губы, которые целовали Петра. Красный, как ягоды, которые она вынимала из его рта. Она отошла от, села на диван, поджала под себя ноги. За окном серел мартовский день — ни солнца, ни дождя, только бесконечная, тягучая серость, которая давила на плечи и прижимала ее к сухой земле. «Я выхожу замуж за человека, которого не люблю». Она произнесла это про себя, и слова не вызвали боли. Странно, должны были вызвать. Но вместо боли пришло что-то другое — тяжелое, вязкое, похожее на усталость. Усталость от притворства, у которого не было конца и края. Она не любила Петра. Это была правда. Самая главная правда, которую она прятала от всех — от него, от Лизы, от камер, от зрителей, которые верили в их великую любовь. Она не любила его. Не так, как жену следует любить мужа. Не так, как девушка любит парня, выбравшего ее из толпы. Но она была ему благодарна. Благодарна до такой степени, что это чувство жгло изнутри сильнее любой любви. Благодарность, которая не дает спать по ночам. Благодарность, из-за которой она согласилась на этот фальшивый брак, на эту свадьбу, на эту жизнь, в которой она — невеста, а он — жених, который, возможно, умрет на арене. «Моя победа случилась только благодаря ему». Она закрыла глаза, и воспоминания хлынули потоком — яркие, острые, как осколки цветного стекла. Первый день на арене. Она была напугана до оцепенения, 16-летняя девочка, пусть чуть сильная, но все равно крошечная для такой огромной арены. Стояла на постаменте, сжимая в руке пустой мешок — в нем не было ничего, потому что она не успела схватить даже нож. Вокруг бежали трибуты, кричали, убивали, умирали. А она стояла и смотрела, как какой-то парень из Девятого дистрикта замахивается на нее топором. И тогда появился Петр. Он вырос из ниоткуда — высокий, наверняка более сильный, с луком, который уже был натянут. Стрела вошла парню в плечо, тот закричал, выронил топор и побежал. А Петр схватил Адель за руку и потащил в лес. — Бежим, — сказал он. — Не оглядывайся. Она не оглядывалась. Она просто бежала, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, и чувствовала, как его пальцы сжимают ее запястье — крепко, надежно. Ему хотелось верить. Потом была пещера, спустя много дней, когда они разделились и уже не думали о встрече. Она нашла ее — маленькую, скрытую плющом, почти невидимую, развела костер, хотя сама дрожала от холода не меньше слабого, истощенного парня. Она отдала ему свою куртку, когда заметила, что у нее зуб на зуб не попадает. А когда ему полегчало, то ночами стал сидеть у входа с луком наперевес и не спал две ночи подряд, потому что боялся, что их найдут. — Ты спи, — сказал он. — Я посторожу. Она спала. Впервые за много дней голода, одиночества и боли спала спокойно, без кошмаров. Потому что рядом был кто-то, кто не даст ее убить. А потом — ребенок. Адель открыла глаза и посмотрела в окно. Серое небо, серые дома, серая земля. Но в ее памяти все было ярким — как в тот день на арене. Ему было двенадцать лет, из Дистрикта 11. Он шел по лесу, держась за деревья, и плакал. Без оружия, без еды, без надежды. Петр увидел его первым, замер, прижал палец к губам, показывая Адель, чтобы та молчала. Она думала — сейчас он убьет их. Так делали все трибуты: убивали слабых, чтобы не достались врагам. Или чтобы не создавали шума. Или просто потому, что того требовала жестокость, наполнявшая сердца обездоленных и слабых детей. Но Петр опустил лук. — Иди сюда, — позвал он тихо. — Я не трону тебя. Мальчик, конечно же, не поверил. Замер, глядя на него огромными глазами, полными ужаса. А потом Петр сделал то, что Адель запомнила на всю жизнь. Он положил лук на землю, поднял пустые руки и шагнул к нему — медленно, как подходят к диким зверям, чтобы не напугать. — Я не враг, — сказал он. — Мы тоже боимся. Мы тоже хотим жить. Но мы не будем убивать детей. Никогда. Он обернулся к Адель, кивнул. Она поняла без слов, достала из их ставшего общим мешка кусок хлеба — единственный, который у них был — и протянула ребенку. Она знала, что это простое расточительство, что такого маленького обязательно убьют и еда, которую она по-женски прятала на случай крайней необходимости, уйдет просто в никуда, но так сказал сделать Петр, так считало его доброе сердце. Ребенок сначала не брал единственное пропитание старших, потом шагнул вперед, взял хлеб, разломил пополам, половину отдал дрожащей от напряжения Адели. И они съели. Прямо там, в лесу, под взглядом почему-то довольного Петра, который мог убить их обоих, потому что сил имел больше, потому что спонсоры уже тогда начали присылать ему энергетические батончики. Петр не убил их, только защищал четыре дня. Делился едой, хотя сам голодал. Научил затаиваться, как мыши. Не смотрел на них обоих как на обузу — он смотрел как на младших брата и сестру. Только вот ребенок умер на пятый день их скитания по оврагам и ущельям. Его нашел карьер из Первого — огромный парень с мечом. Убил мальчика одним ударом, и малыш даже не успел закричать. Петр нашел его тело через три минуты, когда знакомые тихие шаги рядом в лесу стихли. Адель помнила, как он стоял на коленях в грязи, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Он не плакал демонстративно, только смотрел на его маленькое темное перепачканное в крови тело. Потом встал, начал собирать цветы. Белые, полевые, те, что росли у ручья. Он нарвал целую охапку и уложил ребенка на мягкие. Союзы, которые Петр заключал на арене, были не хитрыми тактическими ходами, а обернулись честным признанием для жителей других слабых дистриктов. Он не обманывал, не предавал, не использовал людей как щит. Он говорил им правду: «Я не убью вас, если вы не тронете меня. Мы можем помогать друг другу. А когда останемся вдвоем — тогда и решим». Ему верили. Ему верили даже карьеры, хотя те обычно никому не верили. Ему верила Адель. Ему верил ребенок из одиннадцатого, пока был жив. Ему верила девушка из Пятого, которая потом умерла от ран, но перед смертью отдала ему свой нож — потому что знала: он не кинет его в спину. Победа пришла потому, что он был человечнее создателей этой жестокой игры. Потому что он создал вокруг себя пространство, где даже на арене можно было не бояться. Где можно было плакать. Где можно было умирать, зная, что кто-то оплачет тебя. Адель выиграла потому, что он выбрал ее. Потому что он закрывал ее своим телом, когда летели копья. Потому что он учил ее стрелять — терпеливо, как учат младшую сестру. Потому что в финале, когда оба были изранены и обессилены, он сказал: «Я съем ягоды», а ей дал горсть поменьше, чтобы она даже блефуя не погибла так скоро. Чтобы медики могли спасти ее, если смерть Петра настигнет так же быстро. Он готов был умереть, чтобы она жила. Она вынула яд из его рта, когда услышала слова распорядителя. «Он спас меня. А я притворилась, что спасла его». Это была ее самая главная ложь. Не перед Капитолием, не перед зрителями — перед самой собой. Она верила, что поступок с ягодами уравновешивает их счет. Что теперь она не просто та, кого спасли, а та, кто спасает. Но это было не так. Петр спас ее семь раз. Она спасла его один. И то сомнительным способом, потому что ягоды уже начали действовать, и неизвестно, выжил бы он, если бы капидосы не прилетели через минуту. Она была в долгу перед ним. И этот долг не отдать кольцами и свадебной церемонией с клятвами вечности. «Я отдаю ему свою жизнь? Нет. Я отдаю ему свою благодарность. Но этого мало. Этого всегда будет мало». Адель встала с дивана, подошла к маленькому зеркалу, которое висело на стене. Посмотрела на свое отражение. Темные волосы, темные глаза, смуглое позеленевшее лицо. Она выглядела усталой — старше своих семнадцати лет. Но в ней все еще оставалось что-то от той девочки, которая пела на жатве в красном платье, которое так понравилось капитолийским красавицам. «Интересно, что увидел во мне Петр? Почему выбрал меня, а не кого-то другого для заступничества?» Она не знала ответа. Может, он просто пожалел ее. Может, увидел родственную душу — такую же одинокую, такую же напуганную. Может, ему просто нужен был союзник из родного дома, а она оказалась под рукой. Но это неважно. Важно то, что благодаря ему она не стала одной из тех победительниц, которые продают себя Капитолию за бокал шампанского. Не стала проституткой в шелках, которая улыбается в камеру, а ночью плачет в подушку. Не стала Алисой из Четвертого, которая пьет, чтобы забыть, и не может забыть. Не стала Изабо из Восьмого, которая шьет детскую одежду, потому что боится завести собственных детей, что так же пойдут на убой. Она стала невестой. Женщиной, которую любят и желают. По крайней мере, по версии Капитолия. И это спасло ее от той жизни, которая ждала ее в таборе. Адель отошла от зеркала, вернулась на диван. Обхватила колени руками, спрятала лицо. «Кем бы я стала, если бы меня не вытянули на жатве?» Она знала ответ. Она всегда знала его. Дочь кови, цыганка без дома и без прав. Ее удел — петь на улицах за поржавевшие монеты. Пить дешевое пойло с такими же бродягами. А потом — миротворцы. Они всегда приходили в таборы. Выбирали самых красивых девушек, уводили в свои казармы, возвращали через несколько дней — с пустыми глазами и синяками, которые нельзя было показывать даже старшей женщине. Ее мать умерла, когда ей было десять. Отец — еще раньше. Бабушка, которая научила ее петь, умерла от чахотки, когда Адель было четырнадцать. И после этого она осталась одна. Пятнадцатилетняя девчонка, которая умела только петь. В шестнадцать ее бы уже взяли в оборот. Это было ясно. Старшие девушки из табора шептали: «Берегись, Марун. Как только тебе стукнет шестнадцать и ты прольешь первую кровь, они придут». И они приходили. Всегда. Но в шестнадцать ее вытянули на жатве. «Я должна была умереть на арене, — подумала она. — Вместо того чтобы умереть в казарме. Голодные игры дали мне шанс. Шанс стать кем-то. Шанс выжить. Шанс... быть свободной». Как странно — быть свободной в клетке. Победительница не может уехать из своего дистрикта без разрешения. Не может выйти замуж без одобрения Капитолия. Не может родить ребенка, не получив креста. Не может говорить, что думает. Но она может петь. Она может смотреть миротворцам в глаза и не бояться. Игры дали ей это. Игры, которые она ненавидит всем сердцем, подарили ей то, чего не мог дать никто — свободу от позора. «Я получила всё, о чем может мечтать любая девушка нашего табора».