Там, где мост перекинут верно

Римус медленно свернул Карту Мародёров, проведя пальцем по исчезающим чернилам, чтобы ещё раз убедиться, что не ошибся: имя Снейпа уверенно скользило к выходу из замка. Совятня. Опять. Он сунул карту в карман, взял палочку и выскользнул из своей комнаты, прошмыгнув через гостиную, даже не пытаясь придумать внятную причину — ни себе, ни кому бы то ни было. Он шёл за Снейпом. Сначала крадучись, вслушиваясь в свои шаги, отдающиеся громким эхом в пустах коридорах. Потом всё увереннее и привычнее. Он уже знал этот путь: поворот, лестница, тёмный переход, выход на улицу. За последние недели он, кажется, изучил маршрут слизеринца лучше, чем собственный во время обходов. После той странной встречи в совятне, когда он наконец понял, что именно там делает слизеринец, — просто читает, пьёт, сидит в одиночестве, — ему казалось, что всё, хватит. Он должен был бы выбросить это из головы. Разоблачённая тайна теряет свою магию, разве нет? Но этого не произошло. Всё продолжилось — сначала по инерции, затем с непонятным, неприятным интересом. Вечерами он по-прежнему разворачивал Карту, с каждым днём делая это всё осознаннее. Он уже не задавался вопросом «Что он там вообще делает?», теперь это было ближе к «Что он там делает сейчас?» Читает? Отдыхает? Сидит в тишине, когда ему больше негде быть? Он ловил себя на том, что снова наблюдает за Снейпом в Большом зале. Слишком долго и часто. Он, конечно, понимал, насколько это по-идиотски — и всё же не прекращал. После их небольшого "договора" — ты молчишь, я молчу — стало легче. Давление спало. Он больше не вскидывался при каждом шорохе, выжидая, когда всё вскроется. Но вместе с облегчением пришло другое: знакомая, тягучая тоска, прячущаяся в промежутках между занятиями, обязанностями и учёбой. Снейп, как ни странно, был от неё отвлечением. А теперь снова остался только он — Римус. Он всё чаще невольно думал о том, что хочет сбежать. Не из Хогвартса. Из себя. И по какой-то причине именно совятня и одиночество слизеринца на странном, тихом чердаке казались выходом. Чем-то, за что разум мог зацепиться, а оттого — укрытием. Возможно, в этом было нечто почти мазохистическое, как желание находиться посреди катастрофы, чтобы не думать. Он свернул за угол, прижимаясь к стене, чтобы не выдать себя. Снейп шел немного впереди и, казалось, не замечал преследования. Абсурд, конечно. Всё это — полный бред. Быть навязчивым по отношению к Снейпу само по себе звучало, как плохая шутка. И он бы посмеялся, если бы наблюдал за этим со стороны, но... он был главным участником спектакля, который, видимо, был ему нужен. И не нужен одновременно. Собственно, где-то посреди этих крайностей он, кажется, и жил последние дни. На урок Гримсдич он шёл с уверенностью, что хотя бы в этот раз победит свою остаточную фиксацию. Но она только хмыкнула в ответ. Паника, накатившая, когда профессор назвала их со Снейпом в одной паре, сначала ударила, а потом… стала почти предлогом. Можно сказать — поводом. Им нужно было подготовиться к следующему занятию вместе. Обстоятельства. Случайность. Удачная возможность всё спихнуть на внешний фактор. Он нуждался в хороших оценках — особенно по ЗОТИ. Кто его за это упрекнёт? Ну, например, он сам. И Снейп, разумеется. И любой здравомыслящий человек. Но Римус, упрямо и с нелепой, обречённой настойчивостью, продолжал копать себе яму. Или, может, выкапываться из неё. Вероятно, зависит от того, с какой стороны смотреть. Вчера вечером он просидел в библиотеке несколько часов, перебирая старые фолианты и забытые свитки, пока не нашёл то, что искал: малоизвестное заклинание для создания устойчивой ментальной связи, идеально подходящее под требования Гримсдич на «превосходно». Он сжимал пергамент в руке, преследуя слизеринца, будто это хоть как-то его оправдывало, сам не зная, зачем. Впрочем, может, знал, — но не хотел формулировать. И все-таки, слизеринец был прав, я совсем идиот, — подумал он, на мгновение прикрыв глаза. Снейп уже свернул в сторону совятни, и Римус, не сбавляя хода, метнулся следом, запоздало среагировав на скрип закрывающейся двери. Он бесшумно прошёл за слизеринцем до самого верха, где ступени, поворачивая, уходили в узкий пролёт, ведущий к последнему этажу. Там Римус затаился в тени, как и в прошлый раз. У него было всего несколько секунд: прежде чем лестница исчезнет, Снейп обернётся, а вся эта вылазка окончательно превратится в фарс. Он почти бегом пересёк последние метры и, выскочив на площадку, на этот раз не достал палочку. Просто молча остановился, вынырнув из полутьмы: со сбитым дыханием, неловкий, будто пойманный на месте преступления. Снейп застыл у лестницы, ведущей к люку. Затем медленно обернулся, сузив глаза. Конечно, в ту же секунду его палочка была наготове, точно на автомате. Лицо не выражало ничего, кроме недоумения и раздражения, хотя на этот раз они почему-то казались меньше. Как будто тот заранее просчитал такую вероятность. Римус всё ещё тяжело дышал, но оставался на месте, не опуская взгляда. Над головой скрипнуло, и деревянные балки совятни словно замерли в ожидании. — Серьёзно, Люпин? — произнёс Снейп с издевательской интонацией. — Теперь ты за мной следишь? — Нет, — ответил он, заставив лёгкие успокоится. — Не совсем. Я просто… догадался, где ты будешь. Разумеется, ложь. Снейп смерил его скептичным взглядом. Палочка всё ещё была наготове, а на лице застыло наигранное изумление, пропитанной изучающим скепсисом. — Хм... И ты пошёл за мной сюда, чтобы… что? Составить мне компанию? Очаровательно. Спасибо — но нет, спасибо. Кто бы сомневался. В сущности, другой реакции Римус и не ждал. Но у него был предлог: шаткий и сомнительный, но хоть какой-то. Он скользнул взглядом по направленной на него палочке, по напряжённым, стискивающим её пальцам Снейпа — и осторожно произнёс: — Я не вооружён, если ты не заметил. Может быть, опустишь палочку? Я пришёл с предложением. Вроде как. Он знал, как это звучит. И знал, что это — шаг на минное поле. Но если уж он дошёл до этого момента, отступать было бы глупо. Снейп не отреагировал. Он молча смотрел на него в ожидании, точно сейчас Римус выкинет что-то чудовищно тупое — крикнет, засмеётся, вытащит вторую палочку из рукава. Но в конце концов неохотно опустил руку. — Люпин, — процедил он. — Оставь свои «вроде как предложения» для кого-нибудь другого. Я не заинтересован. Римус выдержал взгляд. Голос у него оставался ровным, но внутри уже всё жгло от неловкой решимости: — Это по поводу Гримсдич, — повёл плечами он. — Её задание. Мы должны поработать вместе, и я нашёл… Пока он говорил, выражение лица Снейпа неумолимо менялось. Недоумение сменялось раздражением, а затем — презрением. — Мы никому ничего не должны, Люпин, — оборвал тот. — «Мы» — это, извини, театр абсурда. Может, тебе кажется, что у нас тут зарождается трогательная история товарищества, раз ты не даёшь мне покоя последние недели. Но я напомню: это не так. Не было. И не будет. Поттер с Блэком могут подтвердить, если ты вдруг подзабыл. Римуса внутренне осёкся от точности сказанного. Снова. Он ведь действительно вел себя слишком навязчиво. Как будто надеялся. Но на что? На сотрудничество? На отвлечение от собственных тревог? Он и сам уже не понимал, но с рвением продолжал гнуть свою линию. Как идиот. — Я не идиот, — настойчиво произнёс он. — Мы не друзья, а это учебное сотрудничество. Мне нужно «превосходно» по ЗОТИ. Думаю, ты тоже не отказался бы. Нам всё равно придётся выполнить это задание. Либо здесь, либо на занятие. Перед всем классом и под взглядом Гримсдич. Снейп медлил. Римус видел, как у него сжались пальцы и дёрнулся уголок рта, а взгляд снова метнулся в сторону лестницы — к свободе и привычному одиночеству. Он молчал, явно что-то взвешивая и сомневаясь. Затем снова испытывающе посмотрел на Римуса. В его лице скользнули эмоции: раздражение, презрение, усталость, может быть, что-то ещё — но ни одна из них не могла быть прочитана до конца. — Один вечер, — отрезал тот наконец. — Учебное сотрудничество. И ты забудешь дорогу сюда. Навсегда. Римус кивнул, не выказывая ни триумфа, ни облегчения. Получилось. Зачем получилось — непонятно, и ещё меньше — почему. Он, конечно, рассматривал такой вариант, но как маловероятный, а теперь сам удивился результату, хоть и постарался не подать виду. — Один вечер, – коротко повторил он за Снейпом. Тот одарил его очередным недоверчивым взглядом, резко развернулся и, не дожидаясь, направился вверх по лестнице. Римус сжал в руке пергамент как оберег и пошел следом, чувствуя, как холодный воздух совятни закручивается за ними, замыкая круг. Наверху было тихо, и с последнего раза ничего не изменилось: два потёртых кресла у стены, тёмный шкаф, стеллаж, плотно заставленный книгами, и приятное ровное тепло. Тот же запах: пыль, бумага, что-то лекарственное и немного терпкое. Снейп прошёл мимо него, даже не взглянув, и с видимым раздражением направился к шкафу. Щёлкнула дверца, зазвенело стекло. Один бокал. Небольшая пауза — и второй. Он налил огневиски и, не глядя на "гостя", протянул ему один из напитков. Жест был настолько нейтральным, что от него словно отскакивала неловкость. Римус взял стакан осторожно, параллельно убеждая себя, что сосуд с безвредным — ну почти — алкоголем, а не с заранее подготовленным ядом. Слизеринец тем временем уже опустился в кресло и откинулся, глядя в пространство перед собой. "Расслабленным" он выглядел настолько, что, казалось, только и ждёт, когда его снова выведут из равновесия. — Ну что? — произнёс он язвительно. — Так и будешь стоять, или всё-таки приступим к твоему «учебному сотрудничеству»? Римус опомнился, подошёл и опустился во второе кресло. Оно немного поскрипывало, когда он устраивался. Пергамент в руке был помят по краям — он всё это время сжимал его, даже не замечая. — Я… — начал он и запнулся, собираясь с мыслями. — Я нашёл кое-что. Не слишком сложное, но потенциально полезное. Снейп приподнял бровь, не отрываясь от бокала и не отвечая. Он лениво поводил пальцем по краю стекла, будто это отвлекало его от необходимости взаимодействовать с собеседником. Римус медленно развернул свиток. Тот пах старой бумагой и пряными корешками, будто когда-то хранился среди пахучих трав и зелий. Чернила местами расплылись, но символы были аккуратны, а почерк — уверенным. Ткань мантии зашуршала: он поерзал в кресле, словно подготавливаясь к докладу. — Это заклинание, — продолжил твёрже, — предназначено для формирования устойчивой ментальной связи между двумя участниками. Вроде того, что хотела Гримсдич, только здесь не просто возможность передавать примитивные мыслеформы, а корее... формируется постоянный канал восприятия. Приглушённый, но... стабильный. Снейп всё ещё молчал, но теперь уже смотрел прямо на него, и, казалось, настороженно следил за выражением чужого лица, оценивая неуверенное движение каждого мускула. Пальцы Римуса предательски дрогнули в сомнении, когда он снова взглянул на пергамент: — Автор, по всей видимости, экспериментировал в рамках дуэльной подготовки, — добавил он, — но, судя по заметкам, испытаний было немного. Пара десятков случаев, не больше. Официального статуса у заклинания нет, но оно не из запретной секции. Я проверил. — То есть... — медленно произнёс слизеринец с ощутимой насмешкой в голосе, — ты предлагаешь мне наладить с тобой ментальную связь с помощью сомнительного полузабытого заклинания, которое почти никто не тестировал? Да, именно это он и предлагал. Звучало безумно, особенно в его устах, но тем не менее — да. Римус не был из тех, кто рискует ради впечатлений. Он проверил всё, что мог, изучил примечания и перечитал источники. Да, заклинание было редким, возможно не до конца проработанным, но вряд ли в школьной библиотеке — пусть даже в её менее посещаемых разделах — хранилось бы нечто по-настоящему опасное. В конце концов, это соответствовало задаче, поставленной Гримсдич: найти способ устойчивой коммуникации, разве нет? — Я предлагаю попробовать, — после небольшой паузы спокойно ответил он. — Это временно. Устойчивость есть, но отключается через некоторое время или по команде. По крайней мере, так указано. Он слегка пожал плечами, усилием придавая тону больше непринужденной убедительности: — Это просто… должно помочь. Лучше, чем ничего. А если не сработает, тогда попробуем что-нибудь другое. Снейп с недоверием забрал у него свиток. Затем развернул и пробежался глазами по строчкам. На лбу залегла складка. Его пальцы задержались на солярном глифе внизу страницы, прежде чем он поднял голову. — Здесь в примечании странная формулировка: «Там, где мост перекинут верно, течение сохраняется после заката». Ты понял, что это значит? Римус колебался. Он тоже заметил эту фразу в свитке. Что-то в ней настораживало, но ничего по-настоящему угрожающего вычленить не удавалось. На миг он закрыл глаза, подбирая слова, и ответил, стараясь звучать уверенно: — Думаю, это просто неудачная метафора. В тексте дальше сказано, что в случае нестабильности эффект самоустраняется. Это как… как если бы канал закрылся от помех. Не думаю, что автор имел в виду что-то серьёзное. Снейп скептично хмыкнул, не отрываясь от текста. — Да уж. Звучит надёжно, как часы, — он прищурился, свернул свиток и резко положил его на стол. — Нет. Это слишком сомнительно. Мы не знаем, какие будут последствия, а ты предлагаешь запустить мне это в голову. Он откинулся в кресле, сцепив руки в замок, и уставился в сторону, как будто на этом разговор был закончен. Римус выдержал паузу и заговорил чуть тише, но чётко: — Тогда ты предложи что-то лучше. Слицеринец не ответил. Римус глубоко вздохнул — отступать не хотелось. — Гримсдич ждёт, чтобы мы сработались, а пока… это не очень получается. Одно дело — передать пару образов, другое — поддерживать связь в течение долгого времени, — он постарался вложить в интонацию максимальную убедительность, на которую был способен. — Это единственный вариант, который может хотя бы имитировать согласованность действий. Оно не из запретной секции. И если бы тут была хоть тень настоящей опасности, я бы не стал рисковать. Снейп вновь посмотрел на него в упор, изучающе прищурившись, как если бы пытался взвесить, не лжёт ли он. — Ты выглядишь достаточно глупо, чтобы рискнуть, — язвительно заключил тот, но в голосе уже не было прежней резкости. Он снова взял свиток, пробежался глазами по строчкам, словно надеялся увидеть что-то, что упустил, а затем произнёс с явным раздражением: — Ладно. Один раз. Только ради практики. И если что-то пойдёт не так — ты пожалеешь, что родился. — Полагаю, это уже случилось, — пробормотал Римус под нос, слабо усмехнувшись, и поднёс бокал к губам. Глоток обжёг горло, но меньше, чем выражение лица слизеринца. Тот опять согласился. И это почему-то беспокоило больше всего. Римус и сам нервничал по поводу заклинания, но теперь, когда он получил отмашку, отказываться от затеи было бы еще более неловко. В конце концов, если их мозги расплавятся, он просто доведет до конца то, о чем размышлял на карнизе. А заодно прихватит с собой свидетеля. Можно сказать — беспроигрышная ситуация. — Тогда начнём, — тихо заключил он, подавив неуверенность. Он устроился поудобнее напротив Снейпа, стараясь не смотреть в сторону и не замечать, как тот наблюдает за ним. В животе скапливалось легкое волнение, но он старался его игнорировать. Это не должно быть чем-то сложным, и, хотя он впервые использовал это заклинание, был уверен, что справится. Всё, что ему нужно — установить зрительный контакт, сосредоточиться и произнести слова. Ничего экстраординарного. — Смотри мне в глаза и не отвлекайся, — добавил он. — Мы должны «открыть наш разум», что бы это не значило. Снейп кивнул, не проронив ни слова. Римус почувствовал, как вздрогнули внутренности, когда глаза напротив встретились с его собственными. Взгляд был слишком прямой. Он не знал, пытается ли тот «открыть разум» или испепелить его на месте, но что-то из этого — определенно. Он тихо начал произносить заклинание, стараясь не торопиться, но не слишком долго тянуть. Слова выходили из уст с заметной напряжённостью и, когда он закончил, в голове начало появляться лёгкое ощущение расширения, словно пространство вокруг него расплылось и отодвинулось во времени на секунду. Он продолжал смотреть в глаза Снейпа, чувствуя, как сознание раскрывается, подобно дверям, которые, казалось, всегда были заперты. Его мысли становились прозрачными, и, хоть это и было немного странно, он не испытывал паники. В самом деле, он просто пытался "впустить" в себя сознание другого человека, что ничем не отличалось от того, как это бывает в обычном разговоре. Всё было нормально. Но долго это не продлилось. В следующий миг он ощутил, как взгляд сужается, а пространство вокруг начинает искажаться. Стены, потолок, пол — всё будто растекалось и скользило. Он не мог понять, падал ли, но ощущение было таким, что и не падал тоже. Он как бы одновременно летел и стоял, и всё вокруг было лишено формы и точек отсчета. Звуки начали смешиваться: полуфразы, неясные отголоски, слова, которые рвались, будто резались на куски, но так и не доходили до разума целиком. В какой-то момент они стали похожи на шёпот, слишком близкий и далёкий одновременно, наполняя его сознание странными пустыми эхо. "Падение" не прекращалось, но оно становилось... еще более странным — точно он оставался на месте, в том же пространстве, но всё в нём рушилось и снова собиралось, никак не желая складываться в правильном порядке. Когда, наконец, он "приземлился", это не было падением с высоты. Напротив, тело пронзило ощущение полного исчезновения и перехода из пустоты в.… коридор. Точнее — в длинный тёмный тоннель с бесконечными дверьми по бокам. Всё здесь было смутным и... неописуемым, как если бы реальность продолжала искать свои очертания. Тёмные стены, холодный воздух, который казался безвкусным, не имел ни тяжести, ни ощущения места. И это было так... как не может быть. Он замер, пытаясь понять, что произошло, а внутри него всё закричало: «Ты не должен здесь быть». И спустя несколько секунд разум накрыло осознание. Что-то пошло не так. Это было не просто заклинание для передачи мыслей. Это было нечто другое, гораздо более мощное. И теперь он, возможно, вовсе не в реальном помещении. Может быть, он до сих пор сидит в совятне, а его мозг медленно плавится от слишком сильного воздействия, не справляясь с этим скачком. И тогда пришло ещё одно понимание: он не просто испытал эффект — он стал частью чего-то. Но, несмотря на панику, пригвоздившую его к полу, он почему-то четко ощущал, что стоять на месте не имеет смысла. Пространство вокруг него продолжало смещаться и искажаться, как старое, размазанное пленочное изображение, и трудно было даже понять, куда идти. Он сделал шаг в сторону одной из дверей. Белый блеск рамки стал ярче, потянув его за собой. Нужно найти выход, пока я окончательно не потерялся – с этой мыслью он и открыл первую дверь.

***

Когда Римус шагнул в проход, ощущения обрушились на него потоком. Ветры осени пробегали по высоким деревьям, листья которых уже начали желтеть, но ещё не успели опасть. Звуки шагов, приглушённые травой и мхом, раздавались, но как-то смазано, как в старой записи на проигрывателе. Легкая дымка окутывала землю, расползаясь в тусклые полосы света, что пробивались сквозь ветви. Мальчик с короткими черными волосами шёл рядом с женщиной по узким тропинкам парка. Он держал её за руку, и, казалось, эта связь была единственной настоящей вещью в мире — мягкое и тёплое прикосновение, как если бы он пытался удержать её рядом. Женщина была высокой, с тёмными волосами, которые сверкали, отражая свет. На её лице искрилось спокойное, но увлечённое выражение, словно всё, что происходило вокруг, имело значение. Её голос, звонкий и живой, прорывался сквозь шелест листьев — то лёгкий смех, то интригующий полушёпот. Она что-то рассказывала мальчику, а её взгляд был направлен вдаль, в сторону линии горизонта. — Ты знаешь, почему цветы не всегда такие яркие? — говорила она, опуская голову и рассматривая белые и фиолетовые бутоны, распустившиеся по краю дорожки. И Римус вдруг почувствовал, как глаза мальчика устремляются на женщину. Как он слушает её слова, не понимая их по-настоящему, но всё равно с внимательной, детской преданностью. В сцене не было ничего потрясающего или запоминающегося на первый взгляд. Обычная прогулка, наполненная теми же звуками и запахами, которые Римус мог бы почувствовать в реальном мире. Легкий запах сырой земли, свежести после дождя, сладковатый аромат цветов, чьи лепестки еле держались на стебельках. Просто день, как и многие другие, и всё же он ощущался странно близким. Как если бы он вдыхал отголоски чужой жизни, чувствуя их по-своему. — Что... — невольно пробормотал Римус вслух, но слова затерялись шёпотом в причудливом пространстве. Тот мальчик, с короткими чёрными волосами, взглядом, полным сосредоточенности, и женщиной рядом, словно помогающей ему открывать мир, казался абсолютно знакомым. Но Римус не мог понять, что именно он должен здесь узнать. Он сделал несколько шагов, приблизившись в попытке разглядеть получше, и вдруг, как удар током, до него дошло. Это не просто сцена. Это чьё-то воспоминание. Это — воспоминание Снейпа. Он оказался внутри чужого сознания. Он не знал, как именно это произошло, и, главное, как он не понял этого раньше. Бесконечный коридор с дверьми по сторонам — что ещё сильнее может кричать: «Внимание, ты в чужой голове!». Вспышка страха и растерянности пронеслась через всё тело. Снейп меня убьет — отозвалось эхом в черепе. Нужно отсюда выбираться — заключил разум. Только... как? Он беспомощно застыл, глядя на шелестящие кроны, и вдруг сильне ощутил, что этот момент был всего лишь крохотным фрагментом. Прогулка с матерью. Один из дней, что не оставляет следов в памяти большинства людей, но для кого-то, — для Снейпа — он был важным. Не просто детское воспоминание, а день, который тот хотел бы вернуть. И не потому что он был лучшим в его жизни, но... правильным, что ли. Чужие эмоции неумолимо пробирались в самого Римуса, призывая остаться, но делать этого было нельзя. Он повернулся и попытался шагнуть назад — не вышло. Он словно застрял на месте, но уже через секунду еще одна дверь невесть откуда возникла в его сознании. Она была ни впереди, ни сзади — но была. Вздохнув, он понял, что должен двигаться дальше, чтобы найти выход. Створка распахнулась с тихим скрипом, и Римус шагнул внутрь, инстинктивно щурясь от резкой смены света. Здесь всё было ярче и чётче, чем прежде. Воздух пах расплавленным воском, запечённым мясом, поджаренным хлебом и мёдом. Запахи зала, в котором много поколений до них вдыхало первое школьное волнение. Большой зал — но не тот, который он знал сейчас, не шумный и полный голосов учеников. Этот был немного другим: тише, будто покрыт вуалью времени. Он узнавал место, но не мог до конца поверить, что видит его таким. Вокруг сновала толпа первокурсников, сдерживаемая подрагивающими ожиданиями. Римус услышал, как кто-то рядом с шумом переводит дыхание, скрип табурета перед Распределяющей Шляпой, как она поёт что-то напыщенное и древнее, но слов было не разобрать. Её рыжие, как огонь в камине, волосы мелькнули среди толпы. Лили. Она стояла рядом с мальчиком, которого Римус узнал не сразу. Маленький, худой, в чуть великоватой, потрепанной мантии, и с руками, стиснутыми за спиной. Снейп. Его лицо было таким же сосредоточенным, как и сейчас, только ещё не высеченным годами. Он что-то быстро проговорил ей, склонившись ближе, и Лили засмеялась — по-доброму и легко, словно вторя мягкому мерцанию свечей под потолком. — Представляешь, если нас обоих отправят в Гриффиндор? — услышал Римус. Она выглядела искренне взволнованной: зелёные глаза сияли, а губы подрагивали от улыбки. — Или в Рейвенкло, — едва слышно ответил Снейп. Его голос был сдержаннее, чем у подруги. Он пытался казаться спокойным, но Римус чувствовал, как изнутри того разъедало напряжение. В воздухе вокруг него повис запах железа и дыма, будто вуаль воспоминания, плотная и тревожная, сама прижималась ближе к его хозяину. — Только не Слизерин, — шепнула Лили с детской, непосредственной честностью, в которую было бы жестоко не верить. Фигура Снейпа ощутимо напряглась сильнее. Он не ответил. Только мельком посмотрел в сторону преподавателей испуганным взглядом, будто проверял, не услышал ли кто. Когда Лили шагнула вперёд по зову Шляпы, юный первокурсник остался один. Одиночество в этом воспоминании ощущалось почти телесно: прохладой от каменных стен, чересчур резкими запахами еды на столах, чужими шепотками, дрожью в ногах, которую тот изо всех сил прятал. Снейп смотрел ей вслед, но Лили уже не оборачивалась. — Гриффиндор! — выкрикнула Шляпа. Последовали аплодисменты. Восторг. Лили улыбалась, разыскивая глазами кого-то в толпе, когда прозвучало следующее имя. — Северус Снейп. Тот медленно сделал шаг вперёд, двигаясь к табурету, как по доскам театральной сцены. В воспоминании всё стало немного смазанным, словно плёнка растянулась в заевшем проекторе. Звук, свет и даже запахи будто отставали на полшага от пронизывающих ткань памяти эмоций. Римус уже знал, как это закончится, но Снейп тогда не знал. Или знал, но легче от этого, видимо, не становилось. Мальчик смотрел прямо и ждал, сидя с натянутой спиной и сомкнутыми губами. — Слизерин, — прохрипела Шляпа почти сразу. И всё изменилось. Вспышка разочарования в лице Лили. Её руки, сжимающие край гриффиндорского стола. Новоиспеченнный слизеринец пытался найти в этом взгляде понимание, но нашёл только растерянность. Может быть, обиду. Римус вдохнул, и ему показалось, что вместе с воздухом в грудь ворвался холод. Простой момент. Ничего особенного. Он видел его и раньше, но в этот раз в нём было внутреннее смещение, исходящее от самого слизеринца — словно пленка в миг перекосилась на катушке. Всё было на своих местах — но уже не так, как должно. Он сделал шаг назад, позволив происходящему померкнуть. Его уже ждала следующая дверь и, когда Римус толкнул ее, она не открылась, а будто вздохнула. Над головой раскинулось пасмурное небо, зреющее к дождю. Больше не было ни каменных стен, ни замкнутых комнат — один тусклый серый свет и влажный воздух. Пространство ощущалось страннее прежнего, точно само не хотело, чтобы он здесь был. Всё излучало слабую, но неотступную вибрацию, а тело Римуса непроизвольно сжималось от чувства, что его выталкивают. Но в то же время — заставляют смотреть. Перед ним был знакомый хогвартский двор: с каменными скамьями, кривыми кустами и шуршащими листьями под ногами. Но в этом воспоминании всё казалось изломанным по краям, как на старой фотографии, выцвевшей на солнце: свет приглушённый, а лица размыты. И всё же он узнал их. Сириус и Джеймс — блистающие, громкие, полные жизни и беспечной наглости, что принадлежит только шестнадцатилетним, уверенным в своей неприкасаемости. Рядом — Питер, смеющийся громче всех, едва не прихрюкивая. А в двух шагах — он сам. Молчит. Смотрит. Не вмешивается. Снейп стоял у стены. Его плечи были чуть сгорблены, может быть, от хронической готовности к издёвке, а на лице отпечаталась усталость и... одновременно нечто ещё, горящее в глубине тёмных глаз: неуничтожимая, как тлеющий уголёк, ярость. Он молчал, но весь его вид кричал: оставьте. меня. в. покое. — Эй, Нюниус, — Джеймс жонглировал флакончиком с чем-то мутным, — ты уверен, что твои жирные волосы не были ингредиентом в твоей же гадости? Смех разлетелся, как рой ос, жаля пространство, и листья на деревьях будто зашевелились от отвращения. Лили стояла немного поодаль, с учебниками в руках, глядя на происходящее с растерянным видом. Римус приглушенно услышал, как она что-то говорит — кажется, «оставьте его», — но голос её тонул в общем гуле. Она сделала неуверенный шаг вперёд, но сразу остановилась, видимо, не решив, стоит ли вмешиваться. Если Римус правильно помнил, это было немногим после конфликта у озера на пятом курсе — после «грязнокровки», ставшей водоразделом. С тех пор Лили больше не вставала на сторону слизеринца так, как раньше. Не с тем жаром и безоговорочной верой в своей правоте. Не как друг. Сириус подхватил шутку, поддев Снейпа словом, Питер — эхом. Тот не реагировал, и лишь губы подрагивали от злости. Он держал в руках какую-то книжку, со смятыми краями страниц и обтрёпанной, тёмной обложкой. Его пальцы побелели, сжимая её, как щит, и Римус не столько увидел, сколько почувствовал, как Снейп смотрел на них тогда: не просто с ненавистью — с чем-то куда глубже. Словно запоминал, потому что это пригодится потом. — Ну же, скажи что-нибудь, — с весёлой злостью продолжал Джеймс. — Или язык прикусил? Снейп не ответил — прорвался сквозь гриффиндорцев и ушел, периодически срываясь на бег. Но всё в его удаляющейся спине выражало протест. Не пораженческий уход, а жест окончательной дистанции от происходящего, который они тогда не заметили. Лили осталась на месте, ничего не сказала и не пошла за ним, словно не была уверена, что имеет на это право. А Римус… Римус стоял, как вкопанный. Воспоминание не щадило его: он — не герой, не мучитель, не спаситель. Тихий наблюдатель. И именно это делает его соучастником. Он почувствовал, как в горле накапливается знакомая тяжесть. Стыд — не за друзей, не за Снейпа, а за то, что тогда не сказал ничего. Не сделал. Как всегда. Потому что не было «слишком уж ужасно». Потому что «он сам напросился». Потому что иногда проще отвести взгляд. Он сделал шаг назад. Хотел было выйти, но пространство удерживало его ещё секунду, словно жаждало, чтобы он прожил всё до конца, посмотрев на самого себя, как на другого. Вскоре сцена сама начала рассыпаться, уходя в глубину, как камень в воду, волны от которого будут долго расходиться. Рядом, как и прежде, из ниоткуда, уже появилась следующая дверь. Она была другой — у неё не было ручки. Одна чёрная щель, как выжженное отверстие, в которое не хотелось заглядывать. Когда Римус подошёл ближе, дерево под пальцами оказалось липким — и она впустила его сама. Он не сразу понял, где оказался. Воздух был неподвижен, как в тесном аквариуме, в котором давно умерли рыбы. В нос ударил запах старых тряпок, гари и дешёвого алкоголя, потом — металлический привкус, как от монет, оставленных надолго в горячей ладони. Сразу захотелось отпрянуть, прикрыв рот рукавом, но он почему-то сделал шаг вперёд. Тусклый свет от пыльной люстры под потолком не мигал, но само пространство было такое плотное, что казалось, что даже свет здесь теряется. Всё в помещении было в грязных, мертвенно-жёлтых и бурых тонах: стены, когда-то обклеенные обоями в ромашку, теперь были покрыты затёками и жирными пятнами, мебель была облупленна, углы – обтрепаны. Один из стульев лежал на боку, переломанный, будто его кто-то швырнул со злости. В дальнем углу играло ржавое радио. Оно хрипело, ловя непонятную волну: музыка или речь, перемешанные с шумом, словно диктор дышал прямо в микрофон. И рваный ритм въедался в виски, не давая сосредоточиться. Он услышал голос раньше, чем увидел самого говорившего. — Урод… — прозвучало сипло. — Мать умерла, и теперь ты доволен, да? Последовал звук разбитого стекла. Нечто тяжёлое и мокрое расплескалось с глухим хлюп и звонким тинь. Алкоголь, наверное. Или чай. Или… неважно. Снейп стоял у стены. Старше, чем в других воспоминаниях: сухой, высокий, с чёрными, как уголь, волосами, прилипшими к щекам. Судя по всему, происходило все это недавно. Его челюсть была сведена, руки опущены, а пальцы сжаты до белых костяшек. Он был не то чтобы бледен, но будто всё лишнее из него вытекло. Лицо, как маска с тёмными, подобно затопленным колодцам, глазами и тонкой полоской губ. Ни крика, ни всхлипа, а одно лишь безжизненное отвращение. Римус проследовал за взглядом юноши и, не зная наверняка, но, как и прежде, чувствуя, что именно видит, неосознанно болезненно поморщился. Отец Снейпа шатался у порога. Грубая фигура в затасканной рубахе, волосы жирные, ноздри красные. Он дышал, как прокуренный паровоз. Руки у него были широкие, с загрубевшей кожей. И в этих руках — ремень. — Все вы одинаковые, — продолжил он, подходя ближе. — Мразь. Думаешь, что теперь ты главный, да? Знаешь, что с такими делают? Снейп не сдвинулся ни на шаг. Подбородок слабо дрогнул, и что-то было в нём теперь… другое. Не страх, а то, что приходит следом — когда уже неважно, ударят ли тебя. Он смотрел на отца так, как смотрят на тупую, хроническую болезнь, с которой ничего не сделать. И Римус… он не хотел этого видеть. Всё внутри начинало отталкивать. Пространство, казалось, неумолимо сжималось, как сфокусированный объектив, в котором были только они — два человека в оголённой сцене, и Римус, чужой, лишний, стоящий в проходе и наблюдающий то, на что не должен смотреть. На вскрытую рану. Ремень вдруг взвился в воздух — и Снейп перехватил его. Рука врезалась в отцовское запястье резко и точно. Металлический пряжка звякнула, а затем раздался глухой звук удара тела о стену — будто старый шкаф опрокинули. Просто и жёстко. Снейп стоял над ним. Дышал тяжело, и чувствовалось, как внутри у него всё трещало. И тогда он заговорил. Тихо и без интонации: — Убирайся. Мужчина на полу жалко всхлипнул, как подбитое животное. Тишина после этого была ужаснее пронзительных криков. И Римус, не выдержав, отступил. Ногу повело, он задел дверную раму, послышался скрип... ...и Снейп обернулся, посмотрев прямо на него. Во взгляде не было вспышки ярости — он был холоднее. Как если бы тот обнажил ледяной клинок и, не подняв его, дал понять: ты на расстоянии удара. Не то чтобы слизеринец его узнал. Но почувствовал. Что-то его почувствовало. Возможно, само сознание. Это был не настоящий взгляд Снейпа. Это было не настоящее лицо. Это было не настоящее что-то. Римус выдохнул, обернулся, и, сорвавшись, вслепую побежал, пока дверь резко не захлопнулась за спиной. Он снова вывалился в коридор, длинный и равнодушный, со множеством дверей, каждая из которых теперь казалась возможной ошибкой. Всё тело дрожало, а мышцы сводило, но не от бега, а от самой мысли, что он оставался там дольше, чем следовало. Что был нарушителем. Свидетелем. Он не хотел больше никуда. Ни шагу вбок. Ни взгляда за следующую дверь. Он больше не мог. В голове звенело отрезвляющее осознание, что за этими дверями — чужая плоть. Запрятанные воспоминания, с глухой болью прорывающиеся под кожу. Нельзя быть свидетелем такого. Это не позволено. Но стоять было еще невыносимее, и Римус сорвался с места. Без цели — от. От себя, от чужих эмоций, от обрушившегося холода, от искажения, что впивалось пульсацией в затылок. Двери мелькали по сторонам, как живые существа, спящее и одновременно готовые открыть глаза. Сбоку раздался лёгкий скрип, позади — звук, похожий на всхлип. Один проём приоткрылся, и оттуда пахнуло кислым потом и затхлой обидой; из другого вырвался тонкий луч света и чей-то мягкий шёпот. Римус не слушал и не смотрел, а просто бежал, как во сне, где не чувствуешь земли под ногами. Коридор не кончался. Он становился всё длиннее, и с каждой новой дверью казалось, будто чужая рука настойчиво дотрагивается до его сознания. Шепчет, манит, зазывает. Где-то звали по имени — не голосом, больше ощущением. Совсем рядом раздался хлопок, но он не обернулся. Не обернулся, даже когда мимо пронеслась тень, соскользнув под дверную щель. Бежал дальше, дальше, дальше, лишь бы не вглядываться. Не быть втянутым. И вдруг — конец. Он едва успел понять, что изменилось. Тело всё ещё двигалось по инерции, но воздух сгустился и выдох остановился у горла. Впереди был тупик. Серая каменная стена и в ней — последняя дверь. Никакого выбора. Он застыл, впившись взглядом в тёмный камень под ногами в вымученной попытке оттолкнуть момент. Дверь казалась обыкновенной и ничем не выделялась, но от неё веяло чем-то глубоким и тягучим, как болотная вода. Он не хотел туда. Ни один нерв в теле не соглашался. Он сделал шаг назад, но ощутил, как пространство за спиной закрылось, вдохнувшись само в себя. Кислорода стало меньше. Пространства — меньше. Времени — меньше. Одна дверь. И Римус понял: не зайдёт в нее, и останется навсегда в этом сером коридоре, как в забытом эхе чужих воспоминаний. Останется голосом за створками. Пятном на стене. Он протянул руку, положив ее на холодную ручку, и в этот момент всё вокруг замерло в предвкушении. Ни одна тень больше не смела дотронуться до сознания. Он шагнул внутрь и ощутил: та ночь. Ранняя осень. Дождь. Сквозняк тянет из окон, пахнет пером, пылью, мазком совиного помёта и мокрым мхом на валунах. Он знал, что это за место. Он знал, что будет дальше. Уже было. Он был здесь. Но не так. Это память. И не его. Совятня. Ночная. Пустая. Застывшая. Камень под ногами влажный и предательски скользкий. Но он не на полу, а смотрит с расстояния, как будто не глазами, а целиком. Первым он увидел Снейпа. Он стоял метрах в двух от Римуса, в том самом положении, что и несколько недель назад. И всё в нём было также: тот самый холод, напряжение в плечах, выражение иронии и презрения на лице. Слова срывались с его губ, и Римус мог бы пересказать каждое наизусть, прежде чем они прозвучат: — Я, конечно, понимаю, что твои дружки кого угодно доведут до желания спрыгнуть с башни... И от этого всё начало рушиться. Римус помнил, что чувствовал тогда. Усталость. Гнев. Стыд. Помнил себя, дрожащего на каменном полу. Помнил, как в глазах потемнело от удара затылком о стену. Но теперь он почувствовал и Снейпа. Не просто его слова и позу, а нечто за этим. Как будто слизеринец говорил так не потому, что хотел унизить, а потому, что не знал, как иначе сказать. Что сказать. Что делать. И всё одновременно проносилось в Римусе: своя память — болезненная, но понятная — и чужая, резонирующая тень. Это было слишком. Как если бы его сознание внезапно оказалось в теле Снейпа, а сердце — внутри самого себя: прошлого, беззащитного, мокрого от дождя и отчаяния. Всё спуталось, и он больше не понимал, чьими глазами сейчас смотрит. Сцена продолжалась. Снейп произносил фразу за фразой, и каждая была ударом по восприятию. Потому что теперь он слышал в них не просто колкость. Он слышал осторожность. Он слышал, как Снейп останавливался, не говоря лишнего. Он чувствовал, как в тот момент Снейп будто осознал: не все они "целые". Что даже в "их" кругу — с Поттерами, с Блэками и вечными шутками — может быть так. Он ощущал, как это раздражает Снейпа — потому что он не может злиться. И это злит. Он чувствовал себя тогдашним — тем, кто стоял на краю. Чувствовал Снейпа — того, кто стал невольным свидетелем его надлома. И себя сейчас — размывающегося между двумя проекциями. Мысли путались. Всё дробилось. Пространство звенело. Мозг отказывался переваривать сразу два времени, три эмоции, три взгляда. И это сорвало предохранители. Римус сделал шаг назад. Следом второй. Его дыхание сбилось, и, когда он рывком вытолкнул себя обратно в коридор, дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Пришла тишина, но не облегчение. Внутри всё дрожало и, казалось, если дотронуться — разлетится на ошмётки. Он сделал вдох, поднял глаза… и замер. Напротив, через узкий, как игольное ушко, проход виднелась ещё одна дверь. И за ней — та же сцена. Совятня. Он увидел ее словно через зеркало: там тоже стояли они, но уже по-другому. Точно время отступило и выстроилось иначе, с фокусом на Римуса. А рядом с этой дверью — Северус Снейп. Настоящий. Стоит. Не двигается. Стоит и смотрит прямо на него не менее безумными глазами. Их взгляды встретились и в этот миг пространство будто сложилось в точку. Коридор исчез, воздух вокруг запульсировал, как перед трансгрессией — только не в теле, а в голове. Мир не разлетелся на осколки, а завернулся сам в себя, как страницы зажатые в кулаке. Секунда или вечность... ...и они уже стояли друг напротив друга на узком мосту, словно вырезанном из камня и времени. Тот был слегка выгнут, как если бы дышал. Он соединял два небольших острова, едва возвышающихся над водой, чёрной и гладкой, как чернила. Вокруг было светло, но без солнца, и это мягкое свечение заполняло всё пространство, не порождая теней. По обе стороны от моста возвышались здания. Они вырастали из самих островов, и было ясно, что это не просто архитектура. Слева — острое и вытянутое вверх, как скелет собора. Стены строго очерчены, арки высоки, всё построено под углом, где нет ничего случайного. Его формы казались безупречными, но тревожило то, как глубоко окна утоплены в стенах. Дом не приглашал — он прятал. Справа было другое. Оно казалось более органичным, почти приросшим к земле, с грубыми выступами камня, мхом на крыше, ветками, проломившими часть стены и пустившими ростки внутрь. Это здание дышало. Но оно было ранено. В нём была жизнь, но вся — в трещинах. Здесь свет попадал внутрь сквозь дыры, и ничего не было починено. Здесь, чтобы жить, надо не бояться сквозняка. Мост соединял эти дома, как перемычка между двумя языками, и всё это выглядело… так, будто слова были бессильны, а любое описание лишь смазало бы то, что происходило. И вдруг тишина начала звучать. Слишком ясно и прозрачно, как в церкви, в которой никто не говорил несколько часов. Римус почувствовал, как его мысли рассыпаются, не выдерживая симметрии, и тут до него дошло — пока он был в голове Снейпа, слизеринец оказался в его. И всё это… всё это было чересчур. Казалось, если не сказать хоть что-то, они оба исчезнут, не имея возможности остаться в теле, когда душа всё ещё где-то в ином измерении. И тогда он зацепился за единственное, на что хватило сил — иронию. — Да… — хрипло продавилось сквозь горло. — Кажется, заклинание всё-таки стоило проверить получше. Он попытался улыбнуться, но неловкая усмешка сразу же захлебнулась в подрагивающей интонации. Снейп поднял на него выжигающий взгляд, и это не было выражение презрения или пустой угрозы — взгляд был полон нескрываемой ярости. Слизеринец уже открыл было рот, готовясь ответить, но не успел. Мир снова сдвинулся. Пространство исказилось, теряя очертания, и их выбросило обратно в реальность, как если бы тела утопили и вытолкнули на берег. Римус закашлялся, с резким вдохом хватая кислород в лёгкие. Рядом от наваждения очнулся и Снейп – также тяжело, но молча. Привычное тепло окутало тело, вокруг тускло горели и потрескивали свечи. Никаких признаков произошедшего не было: ночь за окнами, слабый запах перьев и старых дощатых перекрытий. Некоторое время они просто сидели, не двигаясь. Дышали. Слизеринец не смотрел на него, и он тоже не знал, куда смотреть. Всё внутри ощущалось врастяжку, словно сознание не успело вернуться в тело целиком, а осталось разбросано: по мосту и мыслям, по воспоминаниям, которым не следовало выходить на свет. Он не знал, сколько прошло времени, но только теперь заметил, что вцепился в подлокотники до онемения суставов. Хотел что-нибудь сказать — что не звучит как извинение, но подразумевает его — но всё, что проскальзывало в голове, казалось бесполезным. — Я ведь предупреждал, — голос Снейпа резко прорезал тишину, выделяя каждое слово, как проклятие. — Я сказал: если что-то пойдёт не так — ты пожалеешь, что родился. Римус не ответил. Он посмотрел сквозь него, не пытаясь защищаться, но это только раззадорило слизеринца. Тот подался вперёд, доселе сдерживаемый невидимыми путами. — Ты думаешь что-то из того сентиментального хлама, — почти что выплюнул тот, — которым забиты твои воспоминания что-то меняет? Что можно вот так залезть в чужую голову и уйти, как ни в чём не бывало? Он вскочил, и на миг вокруг стало опасно тихо. Даже свечи будто замерли. — Я не знаю, что ты там видел, Люпин, — процедил тот сквозь зубы, — но это… это уже переходит любые границы. Ни магические соглашения, ни твои благие намерения больше не спасут. Я не позволю, чтобы ты это… носил в себе, как будто это нормально. Снейп резко взмахнул мантией, выхватывая палочку и целясь ею прямо в Римуса. Он не шелохнулся: знал, что не сможет остановить слизеринца и, может быть, в глубине души не был уверен, что хочет. Это и правда было чересчур. Лучше бы никто ничего не видел и не помнил. Даже он сам. Он закрыл глаза, но в следующий миг пространство между ними знакомо дрогнуло. Это не был звук. Не было вспышки или заклинания. Но Римус почувствовал — мост остался. Тот самый, где два острова, два здания, и тонкий перешеек, перекинутый между ними, как капилляр между двумя телами. Он не исчез. Он был здесь. Не в комнате — в нём. В них. Он распахнул глаза, и в ту же секунду Снейп остановился — палочка так и зависла в воздухе. Римус готов был поклясться, что тот почувствовал то же самое. Тёмные брови сдвинулись, словно он пытался отследить ощущение, которое не мог назвать, а зрачки застыли. — Что… — выдохнул Римус. — Ты… тоже это чувствуешь? Ни ответа, ни отрицания не последовало, но Римус вдруг ощутил, как в Снейпе накаляется не только злость — к ней присоединяется страх. Он не мог объяснить, как понял это. Просто… знал. Это не было наблюдением или эмпатией, это было…. отзвуком, пробравшимся через замочную скважину. Римус будто всё ещё сидел на своём "острове", а дверь на другом конце моста вдруг… захлопнулась не до конца. И теперь оттуда доносилось что-то похожее на ощущение чужой тревоги. Его не могло там быть. Но оно было. Он посмотрел на Снейпа, и тот, кажется, тоже прислушивался. Пальцы дрогнули. Лоб нахмурился. Неуверенность проскользнула в лице мимолётно, но Римус заметил. И почувствовал. Слизеринец дёрнулся, будто сбрасывая с себя чужие эмоции, и резко оборвал молчание: — Люпин, — рявкнул он низким голосом. — Я не знаю, что ты сделал с нами своим блядским заклятием, но оно должно исчезнуть. Или исчезнешь ты. Римус с трудом выдохнул. Хотел бы что-то возразить, но это было бесполезно — и он знал это. Вместо этого он попытался говорить спокойно, опираясь хоть на какой-то остаток рациональности: — В свитке указывалось… что оно длится какое-то время. Наверное, это просто побочный эффект. Скоро пройдёт. — Молись, чтобы это так и было, — процедил тот. — А теперь проваливай. Может, на расстоянии... это… ослабнет быстрее. Это был приказ, но не только. В голосе Снейпа что-то проскочило, и Римус… опять это почувствовал. Короткий, неловкий отголосок, похожий на... сожаление? Он попытался отмахнуться. Скорее всего, показалось. В конце концов, во взгляде слизеринца не было ничего, кроме ярости и брезгливости. Он колебался ещё несколько секунд. Хотелось добавить что-нибудь простое и очевидное, чтобы указать на беспочвенность тревоги, окутавшей чужое сознание. Но в голову ничего не приходило — возможно, потому что он и сам не был уверен, что она беспочвенна. — Ты прав, вероятно, это... поможет, — только тихо ответил он, вставая с кресла. И быстро ушёл, с каждым шагом всё больше надеясь, что то, что между ними возникло — мост, звук за дверью — исчезнет. Но ощущение постороннего присутствия оставалось. Оно словно прижилось внутри, и, казалось, стоит отпустить контроль, как он окажется там: под ровным светом, над неподвижной тёмной водой. Правда сейчас ему хотелось только одного — захлопнуть дверь поплотнее, в надежде, что она закроется навсегда.