Там, где мост перекинут верно

Полки, казалось, уходили в бесконечность: ровные ряды, в которых легко потеряться. Воздух густо пропитался пылью и запахом старой бумаги, цепляясь за дыхание. Римус медленно двигался меж стеллажей, держа в руках увесистую стопку фолиантов, и аккуратно ставил их на место. Работа была проста: книга за книгой, хрустящий корешок к соседнему, шаг вперёд. Сбоку, в высоком витраже, ветви клёна клубились багряными и золотыми завитками, и свет, пятнами просачиваясь сквозь них, играл на тёмном дубовом полу. Из глубины зала доносились смазанные звуки: шелест страниц, шаги, редкое поскрипывание дерева. Римус осторожно открыл книгу, которую держал в руках: старый трактат по звёздной нумерологии с выцветшими страницами и каракулями на полях. Даты и знаки сбивались с хода, следуя в обратном порядке, точно автор пытался составить календарь наоборот. Заголовок главы — «Влияние фаз Луны на поведение домашних сов» — вызвал лёгкую усмешку. Видимо, эти древние счетоводы цеплялись за любую нелепицу, лишь бы казаться себе значительными. Солнечные блики дрожали на гравюре со звёздной картой, и мысли о каникулах выстроились сами собой: провести время с родителями, забрать книги из старого сундука, прогуляться по лесу, пока снег ещё не растаял. Джеймс и Питер, наверное, заглянут на пару дней; один, как обычно, застрянет у злосчастного обгоревшего пня, другой будет спорить о том, какая птица важнее для певчего оркестра. Может быть, стоит проверить заброшенный сад у северной стены — он даже не помнил, когда последний раз это делал. Да, определённо стоит. Он кивнул самому себе и снова вернулся к расстановке книг, стараясь, чтобы хруст корешков не нарушал тихую гармонию зала. Глаза скользили по выцветшим названиям, но разум постепенно уплывал, задерживаясь на странных сочетаниях слов, на солнечных проблесках и дрожащих тенях. И вдруг — позади раздался скрип досок. Римус замер. Книга застыла в его руке, не решаясь лечь на полку. Он вслушался в дыхание за спиной: ровное и тихое, в ритме, который он, наверное, узнал бы теперь из сотни других. К запаху пыли примешался лёгкий шлейф травяных настоев и резкая горечь алкоголя. Всё это ощущалось так явственно, будто тончайшая завеса реальности на миг прорвалась. Но он не вздрогнул. Сжал пальцы, проверяя себя на спокойствие, и аккуратно поставил фолиант на полку, делая вид, что ничего не изменилось. Скольжение подушечек по дереву, игра света на обложках — и он медленно сделал шаг к следующему прогалу среди книг, ощущая, как пространство неумолимо становится теснее, чем прежде. Шаги за спиной начали незаметно совпадать с его собственными: лёгкий скрип — короткая пауза — снова скрип. Дыхание, растянутое на пределе терпения, приближалось. Оно скользило к шее, к волосам, сердце невольно забилось ему в такт, но странным образом он не мог повернуться. Казалось, плечи удерживала невидимая сила, а голова приросла к позвоночнику. Он потянулся с очередным томом к полке, и тогда, почти прямо у затылка, раздался медленный, низкий голос, заставивший его мгновенно задержать дыхание: — Такими темпами ты разложишь их к выпускному… и то… не факт. Рука Римуса остановилась в воздухе. Он попытался что-то ответить, но губы слиплись, запирая слова внутри. Несколько долгих секунд он стоял с пальцами, зависшими у стеллажа, ощущая тяжесть в груди и подступающую дрожь коленей. Сердце билось так яростно, что звук отдавался в костях, а горло пересохло, оставив внутри пустоту, в которой сиротливо тонули звуки. И вдруг чужая ладонь коснулась его запястья: тонкая, прохладная кожа, точное движение, уверенно доведшее книгу до полки. Обложка мягко скользнула по соседнему корешку, а от места контакта тепло разлилось выше, к плечу и ключицам, растекаясь по шее. Римус сдавленно выдохнул, не в силах больше сдержать внезапный спазм в горле. Ладонь медленно отстранилась, оставляя тонкий след холодного жара вдоль предплечья. Всё тело застыло в странном промежутке: между действием и реакцией, между собой и другим. А затем, поддаваясь неосознанной инерции, Римус развернулся вслед за этим прикосновением. И тогда — мир вокруг сократился до одного дыхания. Перед ним стоял Снейп, столь близко, что трудно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Глаза — почти чёрные, глубокие бездны — неспеша втягивали в себя всё, что Римус знал о себе. Он смотрел в них, а пространство перестало существовать: ни полок, ни света, ни солнечных бликов. Одни тёмные колодцы, и то, что они с ним делали. Он чувствовал, как внутри всё начинает плавиться: напряжение в плечах, дрожь вдоль позвоночника, искристое тепло под лопатками, что невозможно ни остановить, ни назвать. Сердце билось в горле, дыхание рвалось на прерывистые отрезки, а живот тяжело наливался жаром, словно каждая клетка разгоралась изнутри. Снейп не делал резких движений, но взгляд его постепенно сползал с глаз Римуса… на губы. И в этот момент всё, что он чувствовал слилось в одно всеобъемлющее ощущение. Тело отзывалось на каждый мельчайший жест: на подрагивание ресниц и тихие вдохи рядом. И он понял, что уже не способен ничего разложить по полкам, ни шагнуть, ни сказать, ни даже моргнуть, не теряя себя в этом мгновении. Слизеринец едва заметно приблизился, и дыхание стало осязаемым: влажным, горячим, щекочущим кожу у основания шеи. Запястье вспоминало тепло прикосновения, позвоночник непроизвольно выгнулся, ноги тихо дрожали, реагируя на близость. И тогда хриплый шёпот скользнул прямо в ухо: — Римус… Чужой выдох защекотал мочку, ныряя глубже, и он даже не успел осознать, что пробуждается. Тело тянулось, память держала пульсацию в диафрагме, ладони искали пустоту, а сердце билось в такт обрывочному, растворяющемуся ритму. И вдруг корку сна окончательно пробил резкий звук: кто-то ударил по двери кулаком. — Римус, ну хорош уже! Вставай! — голос Сириуса рванул сквозь утреннюю тишину. Глаза распахнулись, сознание рывком вышвырнуло себя в бодрствование, и он едва не рухнул с матраса, спутавшись в простынях. Холодная ткань прилипла к взмокшей коже, влажные волосы облепили виски. Комната старосты встретила его серостью стен и тихим скрипом пола под ножками кровати. — Сириус, я уже… — выдохнул он, но звук получился хриплым и слишком тихим, чтобы перебить шум за дверью. Он медленно сел, стараясь удержать дыхание, но грудь вздымалась неровно, а мир всё ещё кружил. Густая вязь сна не спешила рассыпаться, лишая голову возможности подняться выше колен. Снова раздался стук по двери, но уже тише: — Ты там точно встал, спящая красавица? — насмешливо протянул Сириус сквозь замочную скважину. Римус невольно закатил глаза и громче ответил: — Да, одеваюсь и спускаюсь. — Хорошо, — раздалось с той же весёлостью. — Но в следующий раз, предупреждаю, я выломаю дверь. Ты ведь не Питер, чтобы вставать чёрт знает во сколько. Хоть записку оставляй, что решил выспаться раз в год. — Просто сидел до позднего, бывает… Сейчас подойду, — пробормотал он, чувствуя, как под рёбрами с новой силой скапливается нервное напряжение. — Ладно, — ответил Сириус, и шаги за дверью удалились, оставляя после себя только эхо его смеха. Римус глубоко выдохнул, прислушиваясь к тишине комнаты. Сердце постепенно сбавляло темп, лёгкие вновь принимали кислород, а разум возвращался в реальность — где нет ни чужого шёпота, ни затягивающего взгляда, лишь холодные стены, пустота и будничное утро, уже привычно оставляющее на коже — и пижамных штанах заодно… — слишком явные следы сна. Влажные. И липкие. — Ебучая библиотека, — прошептал он обречённо и потянулся к палочке, чтобы привести себя в порядок. По крайней мере — снаружи.

***

— Да нет, правда, он не такой уж плохой, — Джеймс пожал плечами, пнув носком камень с дороги. Тот подпрыгнул и с глухим скрипом скатился в снег. — Ну да, зацикленный, немного помешан на учёбе, но я к нему уже привык. Сидит, ковыряется в заклинаниях, не спорит со мной, как разумный человек. Над ним даже подшучивать всё меньше удовольствия. — Подожди… — Лили прищурилась, притормаживая и наклоняя голову. — Это я слышу от Джеймса Поттера? Ты серьёзно собираешься признать, что Фарроу тебе нравится? — Я сказал «меньше удовольствия», а не «никакого», — протяжно отозвался Джеймс, и Амелия невольно улыбнулась, поправляя шарф. — Судя по всему, — заметила она, потирая руки, чтобы согреться, — сомневаюсь, что Фарроу разделяет твой энтузиазм. Питер натянул рукава мантии на пальцы, выдохнул, и облачко пара взлетело перед лицом. Сириус, шагая рядом, скривил губы в ухмылке, но промолчал. До того момента, пока Лили не повернулась прямо к нему: — А ты чего не делишься? Неужели Кассандра Селвин в итоге тоже оказалась терпимой? — Ну, разумеется, как ты догадалась? — нарочито легко отозвался он, откидывая волосы с лица. — Великолепная партнёрша. Каждый раз одно удовольствие слушать её речи о том, какой я жалкий мудак. Иногда мне даже хочется вести конспект. Джеймс прыснул от смеха. — А что, — заметил он с невинным видом, — вы же идеально подходите: оба остры на язык, оба презираете друг друга. Гармония. — Гармония — это когда мне не приходится смотреть на неё дольше пяти минут, — бросил Сириус, переводя взгляд на припорошенную снегом дорогу, по которой вереницей расползались следы от ботинок. Римус молчал, шагал немного позади, с руками в карманах и опущенной головой. Он слушал, но не вмешивался. Его пары в этом разговоре никто не упоминал — и он совершенно точно не собирался быть первым. Он изредка усмехался, стараясь не застревать в мыслях, но они, как обычно, находили дорогу сами, как хорошо воспитанные крысы. Приближалась середина декабря: снег плотнее покрывал улицы, мороз щекотал нос и щеки, а серый свет казался утомлённым и тусклым, словно сам мир устал от очередного года и не спешил пробуждаться к праздникам. Прошёл почти месяц с того момента, как он и Снейп сталкивались близко, и, честно говоря, Римус считал это маленькой победой собственного терпения. Защита моста держалась. Вроде как. Любые проблески исчезали так же быстро, как появлялись. А значит, повода для встреч и разговоров не было. И, наверное, к лучшему. Слизеринец, похоже, окончательно обосновался в библиотеке, но последнее время появлялся там всё реже. Видимо, прочитал всё, что можно, и наконец понял: жизнь не ограничивается странной привычкой отсиживаться среди корешков, как полумёртвый сторож затхлых страниц. И это было, уж точно, к лучшему. Чтобы не видеть. Не надеяться. Не пытаться снова завести диалог, заставляя себя краснеть перед этой статуей, которая ходит и дышит, а на самом деле — игнорирует его с таким мастерством, будто считает, что он всего лишь неприятный занозистый кусок мяса. На занятиях по ЗОТИ он тоже по-прежнему держался вымученно сдержанно, словно каждый взгляд на Римуса стоил тысячу галлеонов, а, не приведи Мерлин, реплика могла обернуться сроком в Азкабане. Гримсдич, в свою очередь, утопила их в заданиях так, что при желании — а у слизеринца это желание, судя по всему, лилось через край — контакт можно было свести к минимуму: отработка заклинаний, теория, практика по защите и нападению. Однажды она снова усадила их с мирамитами, но без ментального усилия вытащить другого из-под влияния оказалось почти невозможно. А пытаться всё-таки пролезть через замочную щель, рискуя сбить защиту моста, означало лишь угрозу собственной психике. Дотронешься — и внутри всё вспыхнет синим пламенем. Так что… зачем? Чтобы услышать пару десятков ласковых эпитетов и лишний раз напомнить себе, насколько тот терпеть его не может? Отличный план. Великолепная идея. Римус глубже укутался в шарф, вдыхая морозный воздух, который царапал кожу и жёг нос. И даже это ощущение было куда терпимее, чем собственные мысленные спазмы. — Эйвери… ну, он особо ничего не делает, — начал Питер, немного спотыкаясь на словах, видимо, отвечая на прослушанный Римусом вопрос, — только всё время зудит рядом. Вечно повторяет, что скоро всё изменится, что будущее близко, и вообще, кажется, живёт только этой идеей… — Звучит как образцово показательный член секты, — вставил Джеймс с лёгкой ухмылкой. — Только слушай, Питер, если он попросит внести членский взнос за буклетик — вежливо откажись. Питер неловко посмеялся, прикусив внутреннюю сторону щеки. Он открыл рот, вероятно, собираясь родить подходящую шутку, но слова застряли на полпути к языку. Его взгляд скользнул по деревьям на краю дороги, и Джеймс, не дождавшись, перебил: — Ладно, в любом случае, мы тут все с вами отдыхаем, пока наша главная звезда молчит. Он обернулся на Римуса, шагавшего позади рядом с Амелией, и на его лице заиграло выражение откровенного предвкушения плодородной для издёвки почвы. — Римус, солнце, а как там поживает наш дорогой Нюниус? — протянул он. Внутри у Римуса пронеслись несколько отчётливых проклятий в собственный адрес: а) за то, что утром всё-таки не сиганул с окна после очередного «приятного» сна; б) за то, что согласился идти в Хогсмид; в) за то, что теперь придётся улыбнуться и выдавить из себя очередную неуклюжую ложь под видом безразличия. Замечательно. Он глубоко вдохнул ледяной воздух, поправил шарф вокруг шеи и позволил себе медленно поднять голову, стараясь, чтобы выражение лица оставалось спокойным, а взгляд — невозмутимым. Слова не собирались в голове несколько долгих, унизительных секунд, но Лили, словно спасительный колышек в болотной воде, перебила неловкую паузу: — Ну, господа, на этой отвратительной ноте я вас покидаю, — вставила она, поправляя пальто. — Нужно заглянуть к Макгонагалл, обсудить подготовку к святочному балу. — Ты и так постоянно в делах, — возмутился Джеймс, делая шаг по направлению к ней. — Может, Макгонагалл потерпит до завтра? Всё равно трансфигурация будет. — Поттер, — Лили прищурилась, наклонив голову и подхватывая ветер волосами, — если ты не забыл, подготовка входит и в твои обязанности. Я тут не одна староста школы. Так что, если тебе так интересно обсуждать, как я делаю работу за нас двоих — я вся во внимании. — Понял, ни слова больше, — кивнул Джеймс, невинно улыбнувшись, — Ты восхитительна, а я заткнулся. Не смею задерживать. Лили с игривым осуждением подняла бровь, лёгкая усмешка коснулась губ: — Так-то лучше, — заключила она. Снег тихо прохрустел под ботинками, когда она свернула на короткий путь к замку, и, ускорив шаг, бросила через плечо: — Увидимся позже. Римус стоял, обречённо наблюдая, как Джеймс провожает Лили взглядом. Казалось, вот он — идеальный момент, чтобы развернуться и раствориться где-нибудь за ближайшими соснами, пока никто не заметил, — и дело с концом. Но, конечно же, судьба распорядилась иначе. — Ну и как, Римус, твоё партнёрство? — произнёс Сириус, как бы шуткой подхватывая ниточку допроса: — Ещё не влюбился, или пока держишься в рамках приличий? Он мысленно выругался, ощущая, как губы сами формируют улыбку, прежде чем мозг успел проверить её правдоподобность. Джеймс наконец отвёл глаза от удаляющейся девушки и тоже повернулся к нему, ожидая сплетню. Римус понимал: сейчас нельзя моргнуть или дрогнуть, нельзя даже дышать подозрительно громко. Но в голове всё продолжало шуметь, как подпольный хор мышей, в попытке переосмыслить фразу «в рамках приличий», выстроив для неё новое определение. Потому что его «рамки приличия», очевидно, давно растянулись до… мягко говоря, неприличных размеров. Блядь... Он украдкой скосил взгляд на Амелию в иррациональной надежде, что она неведомым образом заполнит паузу, как Лили. Хоть одно слово — и он успеет собраться. Но она, в довесок к его тихому отчаянию, только сдержанно взглянула в ответ, с лёгким интересом. Блядь. — Да… нормально, — выдавил он наконец, поворачиваясь к друзьям. — В основном он просто молчит, так что… нормально. Слова только успели вылететь, а внутри уже набатом гремело: «жалко». Жалко, что это прозвучало так жалко. Жалко, что он снова выдал ровно столько, чтобы никто ничего не понял. Жалко, что отчасти это и есть правда. Жалко, жалко, жалко. Но силы разбирать детали закончились. Главное прозвучало. Остальное растворилось во внутреннем гуле: снег, дыхание и взгляды, все эти микроповторения, что не имеют значения, кроме как давить на виски. К счастью, его внутреннее смятение, видимо, для всех осталось незамеченным. Джеймс лишь усмехнулся и, приподняв бровь, продолжил лёгкую пикировку: — Римус, ну ты совсем не умеешь радоваться жизни. Такая возможность… и всё впустую. Он коротко вздохнул, подавляя желание выплюнуть другу в лицо нечто в духе: да, отличная была возможность, спасибо, что заметил. Просто ахуительная возможность. Возможность разбить в крошево всё, что ты знаешь о себе — не то чтобы это и так было особенно лестно, но всё же. Возможность окончательно утонуть во внутренней трясине, так ещё и умудряясь извлекать из этого процесса удовольствие. Возможность просыпаться по утрам с зависшим на шее шёпотом слизеринца — шёпотом, которого на самом деле нет. И не будет. И как же прекрасно, что он не потратил её впустую! Он ведь мог — ненароком — стать нормальным. Просто молчать с начала учебного года. Или отпилить себе ноги вместо того, чтобы идти в совятню с идиотским, нестабильным заклятьем под мышку. Мог бы не замечать… вообще ничего. Или, на худой конец, не втягивать себя в эти невозможные, нелепые ощущения по поводу человека, которого друзья называют исключительно «Нюниус» и который скорее сдохнет, чем признает сам факт его существования. Ах да, как же замечательно, что он не потратил эту возможность впустую! Воспользовался шансом. Только не тем. Блядь. — Согласен, — лениво протянул Сириус, — столько растраченного потенциала. Готов поспорить, что Гримсдич скоро перетасует нас ещё раз или вовсе махнёт рукой на эту затею — уж слишком все смирились. Надо не упустить момент. Как думаешь, Римус, пока у тебя ещё есть доступ к Нюниусу, может, подкинешь ему какой-нибудь… приятный сюрприз? Согласись, будь у нас доступ к «Нюниусу» … сюрприз он бы точно получил. Возможно, правда, не то чтобы приятный, — мгновенно отозвался ехидный внутренний голос, и пришлось с грохотом захлопнуть за ним дверь, выгнав на мороз. Хотелось хоть что-то ответить: возразить, съязвить, отправить их обоих в дальнее путешествие. Хотелось, но, как всегда, нельзя было. Приходилось идти и лихорадочно выцарапывать из головы хотя бы одну фразу, которая не выдаст его до основания. Вышло, разумеется… ничего. Только мерзкое ощущение, что слова застряли в лёгких, а на лице это выглядит как вежливая тень улыбки. И, в тот момент, когда пустота уже грозила расползтись окончательным позором, Амелия вдруг подняла глаза на Джеймса с Сириусом. — Слушайте, а чем он вам вообще так не угодил? — с осторожным любопытством спросила она. — Ну, я слышала, конечно, что у вас давняя вражда… но разве вам не кажется, что всё это… ну… немного странно, что ли? Может, стоит, наоборот, перестать к нему цепляться и тогда… ну… вражда и закончится. Римус перевёл взгляд в её сторону и только тогда, казалось, вспомнил, что она вообще идёт рядом. Вспомнил — и, странным образом, ощутил облегчение. Её вмешательство сняло с него обязанность отвечать самому, и за это он был благодарен. Но в тот же миг внутри заскребло сильнее. Вся картина была до тупого очевидна в своей неправильности: девушка, перед которой он чувствовал вину ещё до того, как позволил себе приблизиться, — вытаскивает его из немого поражения в разговоре о том, из-за кого он почти каждое утро просыпается в состоянии… ну, скажем так, не свежести. Прекрасная комбинация, ничего не скажешь. — Амелия, — мягко начал Джеймс, с улыбкой качнув головой, — я понимаю, что ты хочешь как лучше. Но поверь, он сам вечно напрашивается. Так всегда было. — Чистая правда, — с энтузиазмом подхватил Сириус. — Всегда что-нибудь происходит именно рядом с ним, а виноваты остаёмся мы. Помнишь, на четвёртом курсе у него котёл рванул на зельях? Так он на весь класс вопил, что это мы его подорвали. Амелия прищурилась, и уголки губ скривились в недоверчивой улыбке: — А это были не вы? Сириус картинно отмахнулся, изобразив оскорблённую невинность: — Ну, в тот раз — мы. Но это ведь неважно, он-то не знал! Она приподняла бровь с полуигривым укором: — Сириус, скажи честно, ты хотя бы сам слышишь, как это звучит? Тот закатил глаза и уже открыл было рот, явно готовясь парировать выпад, но Джеймс его опередил: — Нет, Амелия, ты не права. Это всегда двустороннее движение, понимаешь? — Странно. А я что-то не помню историй, чтобы Снейп подкидывал вам «приятные сюрпризы». Или, скажем, взрывал ваши котлы, — не сдавалась Амелия. Она не повышала тона, говорила с осторожностью, как всегда, но явно втягивалась в ритм спора. Сириус вскинул брови, будто удивляясь её наивности, и лениво ухмыльнулся: — Ну я почти уверен, что он бы всё это делал, будь у него мозгов побольше. Но, видно, природа решила иначе. Он засунул руки в карманы, явно довольный собой. Но его лёгкость, самоуверенная и заразительная, на этот раз нашла отклик только у Питера: он заливисто захихикал, поддерживая сказанное. Джеймс не рассмеялся, повернулся к Сириусу с более твёрдым взглядом, а голос стал жёстче: — Нет, Сириус, подожди. Я серьёзно. Ты ведь сам помнишь — Нюниус делал и похуже. И если бы он не заводился с пол-оборота, не орал на всю школу, не бежал жаловаться каждому встречному, какие мы чудовища, — ничего бы не было. Но стоит с его головы волосу упасть, и сразу трагедия: «бедный, несчастный Снейп». Сириус равнодушно пожал плечами, приподняв подбородок: — Да кто ж спорит. Я только говорю, что сил у него маловато, чтобы с нами тягаться. Он насмешливо хмыкнул, а Питер, не выдержав, с гордостью добавил вполголоса: — Да у всех маловато. Но Джеймс не поддался на шутливость тона. Он перевёл взгляд на Амелию, шагнул ближе, и с жаром продолжил: — Именно. Но ведь его это каждый раз не останавливает. Так с чего нас должно? Та тихо вздохнула, на миг замедлила шаг, видимо, собираясь с мыслями, и, приподняв ладони в примиряющем жесте, возразила: — Я всё понимаю, но, простите, вы сравнили. Вас четверо, между прочим, а он один. Мне кажется, разница… всё же есть. Джеймс закатил глаза и небрежно отмахнулся рукой от её слов: — Да не один он. Вечно таскается со своими дружками — будущими Пожирателями. Убийцами, между прочим. Так что подумай, кого ты защищаешь. Амелия от неожиданности сбилась с ритма и, наступив на ледяную корку, неловко поскользнулась. Выпрямившись, она посмотрела на него удивлённо, точно спор свернул в непредвиденное русло. Щёки её заметно порозовели, но голос остался спокойным: — Джеймс, я никого не защищаю, правда. Я же не про это… И вообще, по вашим же рассказам, он не так уж часто с друзьями. Я не помню, чтобы кто-то особенно вставал на его сторону, мне кажется… — Это только потому, — спешно перебил её Джеймс, уже ощутимо заведённый, — что даже слизеринцы с ним дела иметь не хотят. И это, между прочим, только доказывает мою правоту. Амелия растерянно молчала несколько секунд, вероятно, всё ещё не привыкнув к резкому тону друга. Затем набрала в грудь воздуха, будто собираясь возразить, но взгляд её вдруг зацепился за что-то впереди. На миг застыл — и только потом вернулся обратно. — Ладно… давайте закроем тему, — сказала она тише прежнего, опустив голову. — Ты, наверное, прав, не стоило мне вмешиваться. Римус, всё это время молча взывавший к небесам с одной единственной просьбой — пусть прямо сейчас случится хоть лавина, хоть землетрясение, хоть нашествие гигантских белок, лишь бы к чертям смело весь этот разговор — невольно проследил, куда сместилось её внимание. И сразу ощутил, как сердце ухнуло в пятки. Впереди, по той же заснеженной тропе, ведущей к замку, двигалась знакомая фигура: плечи напряжены, голова опущена. Чёрное пальто колыхалось при каждом шаге, разрезая белизну пейзажа как мазок туши по чистому листу. Шёл он один, неторопливо, видимо, тоже возвращался из Хогсмида: в руке блеснул свёрток, небрежно сжатый в пальцах. Внутри Римуса зашевелилось всё, что обычно прячется на задворках: раздражение, отчаяние, немотивированный стыд. Ну конечно. Ну когда ещё, как не сейчас? Ни лавины, ни землетрясения, ни белок — зато это. Прекрасно. Вот так, собственно, и строятся его дни: идёшь с друзьями, пытаешься казаться живым, нормальным человеком, а мир решает, что неплохо бы добавить в этот набор ещё одну маленькую муку, завёрнутую в чёрное. Чтобы не забывался. И, разумеется, не он один заметил перемену: Амелия слишком явно сменила тон и опустила глаза, пытаясь неловко свернуть разговор. Джеймс нахмурил брови, скосил взгляд вперёд, и в его лице вспыхнула привычная смесь озорства и провокации. — Вспомнишь солнце — вот и лучик, — усмехнулся он, на секунду задумавшись, и достал палочку из кармана. — Как раз, если не веришь, проведу наглядную демонстрацию… Сириус, запоздало уловив силуэт, одобрительно хмыкнул и тоже дернул плечом, вытаскивая свою. Амелия подняла голову. Глаза её расширились, тревога легла тонкой тенью в глубине зрачков. — Джеймс, не надо… — тихо произнесла она, но голос её почти потерялся в шорохе снега под ногами. — Я же согласилась… Римус поймал себя на том, что едва ли не дёргается всем телом, заранее предсказывая катастрофу. Кулаки в карманах сжались, пальцы ноющей судорогой жаждали выдрать палочку прямо из рук друга. Но он заставил себя выдохнуть и натянуто спокойно произнёс: — Джеймс, Амелия права. Может, сегодня обойдёмся без демонстраций. Девушка кивнула, склонив голову в безмолвной благодарности. Но было уже поздно. Джеймс, ухмыльнувшись шире и с блеском в глазах, продолжил, не желая слушать возражений: — Да не бойтесь вы, — сказал он, поведя плечом, — я просто покажу, что Нюниус любое обыденное происшествие с радостью готов скинуть на нас. И, прежде чем кто-либо успел вмешаться, он взмахнул палочкой. Плавный жест — и невидимое заклинание рванулось вперёд, в сторону чёрной фигуры. В следующую секунду «орудие» уже скрылось в кармане, а короткий, едва заметный жест Сириусу ясно говорил: «Ты тоже прячь». Питер, идущий немного позади, при этом суетливо подскочил за спины друзей, явно не желая упустить момент. Впереди, всего в паре десятков шагов, Снейп внезапно поскользнулся на корке льда. Его чёрное пальто вспыхнуло на фоне снега, словно разорванное крыло, а руки взметнулись вперёд в тщетной попытке удержаться. Колени с глухим ударом врезались в камень тропы, белые хлопья взвились в воздух, и что-то тонко звякнуло стеклом. — Сука… — резко сорвалось с губ слизеринца шипением. И Римус едва не застонал в ответ. Лицо загорелось, пульс застучал в висках, заглушая всё вокруг и замедляя время. Амелия отшатнулась, прикрыв рот рукой, а взгляд её, полный растерянности, метался между Джеймсом и упавшей фигурой. Сириус спохватился мгновенно, убирая палочку, но не успел скрыть довольной ухмылки, явно развлекаясь происходящим. Питер прижал плечи и поёрзал в предвкушении. У Римуса же в груди всё заскрипело и заскрежетало: одновременно хотелось кинуться к Снейпу, чтобы помочь; обрушить на Джеймса и Сириуса — да и на слизеринца заодно — проклятье помощнее, чтобы всё это кончилось, не начинаясь; или просто рухнуть на месте, лицом в снег, перестав чувствовать вообще что-либо. Но прежде чем мозг успел выдать хоть одно разумное решение, Снейп уже поднялся. Сверток на земле остался нетронутым. Он медленно посмотрел на руку, потом повернулся и увидел их. А Римус увидел его. Из рассечённой ладони слизеринца медленно капала кровь: густые, вызывающе алые пятна на безупречной белой поверхности под ногами. В тёмных глазах вспыхнула мгновенная, острая ярость. Он оглядел всю компанию — почти всю — и, зафиксировав внимание на «предводителе» с нескрываемым, чистым отвращением, сделал шаг вперед. Окровавленная рука выхватила палочку, чёрное дерево дрогнуло, поднялось и указало на Джеймса. Губы разомкнулись, и сквозь зубы прорезался хриплый вызов: — Поттер, прошу… дай мне повод. Джеймс театрально вскинул руки, уголки губ дерзко поползли вверх: — Нюниус, если у тебя ноги на ровном месте подкашиваются, не обязательно тыкать в окружающих. Может, лучше с координацией поработать? Балет, говорят, творит чудеса. Снейп сделал ещё один шаг. Ладонь, стиснувшая палочку, подрагивала: алые струйки стекали по рукояти, оставляя на запястье рваные красные полосы. Челюсть сжималась от сдерживаемой злости, но он только глухо выплюнул: — Поттер… либо ты считаешь себя умнее всех, либо, что вероятнее, процесс твоей дегенерации, наконец, завершился. Римус чувствовал, как всё в нём каменеет. Снежинки липли к ресницам, хрустели под ботинками друзей, а он ловил себя на том, что вслушивается лишь в то, чего в словах слизеринца нет. Тот не обращался к нему. Не смотрел на него ни секунды. Как и все шесть лет до этого. Но именно это разрывало внутренности на куски, делая дыхание тяжёлым, а мысли — невыносимыми настолько, что каждая проваливалась сквозь ступни в землю, оставляя после себя только выжженное отверстие. Джеймс тем временем изменился в лице. Озорная усмешка соскользнула, уступая место напряжённой готовности, а в глазах блеснуло то, что всегда вызывало у Римуса неприятный спазм в животе, как предвестник беды. — А вот это уже… тянет на несправедливое обвинение, — выдохнул тот, выхватывая палочку и направляя её на Снейпа. Сириус повторил движение без промедления. Питер, как смазанная тень, запоздало последовал за ними. Через мгновение губы Джеймса уже снова начали растягиваться, готовые к заклинанию. Римус видел, как Снейп выпрямляется, вокруг нарастает напряжение, а воздух уплотняется, сжимая его самого в тугой кокон. Время растягивалось, миллисекунда за миллисекундой. Сердце гремело в ушах, плечи налились тяжестью, язык прирос к нёбу. Он едва удерживался от того, чтобы схватиться за палочку, не думая, куда её направит. Капли крови на белоснежном снегу казались слишком яркими, живыми, будто их цвет выцарапывал из восприятия всё остальное. Внутри вспыхивали хаотичные порывы: броситься вперёд, выхватить, остановить, крикнуть, ударить… Но тело оставалось недвижимым. Он знал: одно неверное решение — и всё необратимо покатится вниз, выталкивая сокрытое на поверхность. И самое страшное, что каждый рядом это увидит. Включая то, что он сам предпочитал бы не замечать. И, когда, казалось, что очередной болезненный вздох окончательно разорвёт лёгкие на ошмётки… …Амелия рваным движением выскользнула из-за его плеча, заняв позицию между Джеймсом и Снейпом. Она выставила руки, точно действительно готовая остановить любой рывок, и на ходу у неё вырвалось с хриплой ноткой тревоги: — Вы совсем рехнулись! У него же кровь! Надо в больничное крыло. Снейп презрительно фыркнул, даже не повернув на неё головы. Джеймс, напротив, медленно приподнял бровь и, будто развлекаясь, протянул: — Амелия, это же просто царапина. Так ведь, Нюниус? Слизеринец едва заметно напрягся: ткань пальто потянулась на плече, пальцы на палочке сжались крепче, вдавливаясь в порез. — Спасибо за заботу, Амелия… — выплюнул он с отточенной язвительной вкрадчивостью. — Но я как-нибудь обойдусь. Затем он небрежно мотнул головой, отмахиваясь от чужой попытки вмешаться. Амелия моргнула, растерянно переводя взгляд с одного на другого, видимо, тщетно пытаясь уловить правила этой игры. В глазах блуждала неуверенность, но потом она словно собралась в кулак, выпрямилась и, с дрожащей твёрдостью в интонации, произнесла: — Как хотите… но вам придётся перекидываться заклинаниями через меня. Или через мой труп. На мгновение она посмотрела на Римуса с немой, но явной просьбой поддержки. А он… он стоял всё так же: застыло, молча, с пальцами, прилипшими к ткани кармана, где лежала палочка. Слова с трудом продрались сквозь горло, но прозвучали, на удивление, уравновешенно. Насколько могли, конечно: — Джеймс… серьёзно. Давай не будем превращать субботу в панихиду. И этого хватило. Взгляд Снейпа скользнул прямо на него. На миг меньше одного вздоха — но мост, невидимая, давно закрытая нить между ними, вспыхнул. Римус почувствовал это как электрический импульс: шок, лёгкое дрожание по всему телу, сердцебиение неумолимо ускорилось, а в голове мелькнула странная, нелепая радость оттого, что он снова нащупал нечто, что считалось утраченным. Но она тут же выгорела изнутри, уступая место чужой, бурлящей смеси эмоций: злости, раздражения, напряжения, сжатого в пульсирующий узел контроля. И под ними — нечто настолько болезненное, что мысли отказывались переводить ощущения в слова. Они растекались по груди и, казалось, что рваные когти зацарапали рёбра. Он с трудом перевёл дыхание, и как только Снейп резко отвел глаза к Джеймсу, сжимающая острота рассеялась. Римус различал силу, с которой слизеринец выстраивал защиту, мгновенную и выверенную, но он почувствовал достаточно, чтобы убедиться: связь никуда не делась. Это было реальнее любого сомнения. — Скажи спасибо Амелии, — меж тем пренебрежительно бросил Джеймс, неохотно опуская палочку. — Не в моём стиле ранить девушек из-за всяких тараканов. Уголки губ слизеринца дрогнули в ядовитой ухмылке. Он коротко хмыкнул, выдохнув с презрением: — Оу, Поттер… это ты скажи спасибо девчонке. В твоём стиле — прятаться за юбками. Джеймс уже убирал палочку, но тут же снова вскинул её, словно удар прошёл по кисти. И всё бы пошло по кругу, если бы не тонкая ладонь Амелии, решительно выставленная вперёд в останавливающем жесте. Она посмотрела прямо на него и тихо, осторожно проговорила: — Джеймс, пожалуйста… Тот вздохнул, плечи заметно осели, а выражение лица сменилось с вызова на раздражение. Палочка медленно опустилась окончательно, и он, бросив через плечо: — Ладно. Пошли отсюда. Закончим в другой раз, — отступил в сторону. Снейп нарочито громко фыркнул с издёвкой. Резким движением он развернулся, а окровавленное запястье взметнулось. Отрывистое «Редукто» — и свёрток, всё ещё лежавший на снегу позади, вспыхнул синим пламенем и рассыпался в пыль, словно его и не существовало. Ни единым взглядом не задержавшись на них — ни на Амелии, ни на Джеймсе, ни, особенно, на Римусе — он пошёл прочь. Походка его была рваной, а быстрые шаги оставляли смазанные следы на корке снега. У поворота впереди, где дорога разветвлялась, чёрная фигура растворилась за деревьями у тропы, огибающей замок с северной стороны, отчего уход казался ещё более демонстративным. Через десяток секунд они тоже двинулись дальше. С неба падали пушистые, крупные хлопья, медленно кружась и превращая дорогу впереди в сплошное полотно белого света. Силуэт замка уже проступал сквозь него размытым пятном, как выцветший рисунок на туманном холсте. Под ногами трещали замёрзшие ветки, а от дыхания поднимался пар. — Зря ты дал заднюю, — сказал Сириус, наклоняясь к Джеймсу. — Надо было дожать, а то давненько мы не ставили его на место как следует. Джеймс скосил на него взгляд и усмехнулся: — Отличная идея. Правда, сомневаюсь, что Римус потом пожал бы нам руку. Особенно если представить его над койкой Амелии в больничном крыле. Имя резануло по слуху. Римус невольно вздрогнул, но головы не поднял. Снежинки прилипали к волосам, таяли и стекали холодными каплями за воротник. — Слушайте, нет, ну серьёзно, — тихо, но твёрдо вмешалась Амелия, шагая рядом. — Это уже перебор. Странные у вас развлечения. — Ну а что? — Джеймс обернулся к ней с живостью, слишком размашистой для узкой тропы. — Ты сама видела. Он поскользнулся, а потом сразу — палочка наперевес, с угрозами на меня. Амелия сдержанно вздохнула. — Джеймс, мы же оба понимаем, что он не «просто поскользнулся». Неудивительно, что и он сам это понимает. Джеймс что-то возразил, но Римус уже не вслушивался. Мир вокруг расплывался: тропа, голоса, серые очертания замка впереди. Снег вдруг налетел плотнее, скрывая контуры, а завывания ветра смешались с внутренним гулом, вытаскивая сознание из кататонического ступора, в котором оно застряло ещё с полчаса назад. Он поймал себя на том, что прислушивается к пустоте. К тонкому дрожанию там, где должен был чувствоваться мост. И на секунду показалось: он действительно отозвался. Слабый толчок, возможно, обманчивый, но достаточный, чтобы сердце нелепо дёрнулось, как у мальчишки, которому подмигнули через весь класс. Смешно. Месяц молчания. И вот он снова: уши на макушке, глаза в никуда, а мозг упрямо вылавливает чужие эмоции, пытаясь распознать их среди собственных. Потому что вот он — повод. Жалкий, но повод. Чтобы заявиться. Чтобы хоть что-то сказать. Хотя бы открыть рот. Хотя бы один раз не промолчать. Ах, да, точно, он же сказал. Одну фразу. Так же неуклюже, как всегда, с ненужной вежливостью и слабой иронией, поддакнув Амелии: «Джеймс, серьёзно…» — вот и весь его подвиг. Герой, не поспоришь. И тут же подкралась мерзкая, грызущая изнутри зависть. К Амелии. К её способности оказаться в нужном месте и бросить нужные слова. И ведь она не из тех, кого называют «бойкими». И всё же — смогла. Просто вошла в линию огня, и конфликт растворился. А он? Семь лет одно и то же: отступить, отвернуться, выждать, пока уляжется само. Нелепо даже — столько лет молчать, потому что «это тебя не касается», а потом… снова молчать, потому что «это касается слишком сильно». Как чужой шёпот во сне. И от этого становилось особенно гадко: он знал, что Снейп ни к какой мадам Помфри не пойдет. Что он сейчас наверняка идет в совятню. Один. С кровью на ладони и ненавистью ко всем ним. К Джеймсу. К Амелии. И, разумеется, к — пошёл он нахуй — Люпину. А он — пошёл он нахуй — Люпин, шагает в замок. Среди друзей. Рядом с девушкой, которая, скорее всего, думает, что между ними что-то завязывается, сколько бы он себе ни повторял, что «ничего особенного не делает». И всё равно — тянется. Хочет. Хочет поговорить, хочет увидеть, хочет всего того, чего нельзя хотеть, и чего всё равно не будет. И, конечно — приправляет это всё собственным жалким нытьём, после того как снова засунул язык в задницу. Как будто это хоть что-то меняет. — Римус? — раздалось рядом, с аккуратной настойчивостью, выдергивая его из внутреннего варева. Он с трудом оторвал взгляд от расплывающихся в белом очертаний дверей замка и понял, что, видимо, в очередной раз прослушал вопрос. Плечи неловко выпрямились. — Да? Прости, видимо снег залепил уши окончательно, — ответил сбивчиво. Амелия слегка улыбнулась и мягко переспросила: — Мы же завтра вечером занимаемся? Ничего не изменилось? Он рассеянно кивнул, хотя в голове разом звенело: никакого завтра, никакого вечера, никакой нумерологии, и, главное, никакого Римуса — особенно уж его-то потерю мир переживёт без труда. Тем временем двери замка распахнулись, выпуская наружу приглушённый свет факелов. Снег на прощание скрипнул под ногами, а внутри, среди каменных стен, воздух наполнился запахом книг, времени и тонким шлейфом еды с кухни неподалёку. Тепло окутало плечи, вытесняя морозное оцепенение улицы. — Ну что, до ужина можно посидеть в гостиной, — сказал Сириус, поддразнивающе толкнув локтём Питера. — Питер всем сделает чай. Последний притворно закатил глаза, а Римус на миг застыл, уставившись в пространство между ними. С совершенно пустой головой. И вдруг, стараясь придать голосу хотя бы слабый оттенок обыденности, произнёс: — Да… слушайте, я тут вспомнил, что Лили просила меня тоже зайти к Макгонагалл. Думал завтра, но раз время до ужина ещё есть… дойду, наверное. — И этот туда же, — бросил Джеймс, недовольно цокнув. — Вам там что, мёдом намазано? В ответ Римус лишь неуклюже усмехнулся и развёл руками, всеми силами удерживая нейтральное выражение лица. — Ладно, что взять с жертв системы, — махнул рукой друг. — Тогда увидимся позже. Римус кивнул, обменялся извиняющейся полуулыбкой с Амелией и остальными, а затем неспешно развернулся. Щёки покалывало от резкой смены температуры, комки снега таяли на плечах, оставляя холодные дорожки по ткани. Но он знал: это ненадолго. Всего два пролёта, переход в другую башню и узкий коридор, ведущий к боковому выходу. Тому, в который ему совершенно точно не следовало идти. Но это его, как водится, не остановило.

***

Промёрзшие каменные ступени под ногами едва отдавали звук, но Римус считал каждую из них, в тщетной попытке сосредоточиться на эхе шагов, а не на непреодолимом желании развернуться и пойти обратно. Потому что причины, по которым тело продолжало двигаться вперёд, настойчиво прятались от здравой части рассудка. Он шёл, чтобы… извиниться? — Но за что? Может быть, чтобы поговорить? — Но о чём? Настоять о возобновлении практики из-за секундной вспышки моста под кожей? — Да, звучало как вариант, но… зачем? И всё же он шёл. Потому что хватало одного образа: Снейп на его дурацком чердаке, одиноко обрабатывающий ладонь, порезанную, вероятно, о свёрток. И в тот же момент всё внутреннее сопротивление оказывалось бессмысленным, точно воздух сам выстраивался в непробиваемую стену за спиной, делая отступление невозможным. Вскоре лестница кончилась, и верхняя площадка встретила его знакомым полумраком. Рассеянные полосы света из бойниц и окон рассекали тьму, обнажая голую кладку стен. Ни люка, ни прохода, ни малейшей надежды на то, что они появятся. Римус задержал взгляд на холодном камне и невольно прислушался к мосту, пытаясь уловить чужое присутствие. Казалось, получилось — он процентов на шестьдесят был уверен, что Снейп наверху. Или на сорок… Сказать было сложно: связь по-прежнему ощущалась… ну, не ощущалась, строго говоря. Не придумав ничего лучше, он вздохнул и прошёл к дальней стене. Сел на узкий, холодный карниз, решив подождать, пока слизеринец спустится сам. Было ли это по-идиотски? Без сомнений. Но он был готов поставить собственную руку — а заодно и весь капитал Гринготса — на то, что Снейп не станет ходить с рассечённой ладонью, когда в шкафу туго упрятана целая коллекция пузырьков, способных избавить его от дискомфорта. За эту мысль он и зацепился, как за якорь. Устроившись удобнее — насколько это было возможно — он перевёл взгляд на улицу. Декабрьское солнце медленно скатывалось к горизонту, окрашивая снег приглушёнными оттенками оранжевого и серого. Внизу валуны и редкие облетевшие деревья выделялись на белом фоне, словно нарочно расставленные между совятней и остальным миром. Ветер поднимал пушистый снег, и Римус невольно вздрагивал, когда отдельные снежинки ударялись о кожу, оставляя короткие влажные следы. Воспоминания неизбежно тянулись к «убежищу» Снейпа. Он представлял два потёртых, поскрипывающих кресла, шкаф с поблёскивающими внутри бутылками огневиски. Может быть, слизеринец задержался там, погрузившись в книгу по магловской истории или листая страницы с заклятьями, о которых Римус предпочитал лишь догадываться. Казалось, он мог почти что увидеть всё это, представив каждый изгиб полки и угол книжного корешка. Но чем дольше он сидел, тем отчётливее подкрадывалась мысль: а что, если Снейпа там нет вовсе? Что если он просто сидит здесь, отмораживая задницу на промёрзлом камне, совершенно без причины? Ну, то есть, совсем без причины. И, когда последние внутренние доводы за ожидание почти иссякли, а время размазалось до нелепой протяжённости, готовое серьёзно ударить по финансовой системе магической Англии и оставить Римуса без руки… … раздался тихий щелчок — люк открылся, лестница выступила из стены. Он едва успел подскочить с карниза в жалкой попытке скрыть, что торчал здесь, зарабатывая воспаление лёгких, с час, а может, и больше. Затем выпрямился, оперся спиной о холодную кладку и занял положение, которое, по всем его внутренним расчётам, выглядело наиболее невозмутимо. Снейп показался наверху. Первые шаги он делал осторожно, взгляд упирался в ступени под ногами, и, казалось, тот совершенно не замечал чужого присутствия. Римус невольно скользнул глазами по его фигуре. Ладонь больше не кровоточила — напротив, кожа выглядела совершенно целой, будто раны и не было. На мгновение он задержался на тонких пальцах, и в голове тут же кольнуло знакомое воспоминание, которое пришлось настырно вытолкнуть обратно. Но эта заминка была ошибкой. Когда он, наконец, опомнился, Снейп уже смотрел прямо на него. Взгляд, прищуренный и цепкий, приковал его к месту, словно застал за чем-то очевидно неприличным. Несколько долгих секунд слизеринец молчал, не меняя выражения, но затем отвёл глаза и двинулся дальше. — Люпин — нет, — с усталым пренебрежением отрезал он, пересекая последние ступени. В целом — предсказуемо. Чего ещё он мог ожидать? Что тот кинется к нему в объятья? Или, может, предложит погреться под бокальчик другой? Конечно, нет. Но всё же это «нет» задело. Даже не отказом, а тем, как Снейп его подал: с уверенностью, будто знал наперёд, что именно Римус собирается делать. Когда он и сам не знал. Он сдвинул плечи, пытаясь вернуть себе вид невозмутимости, и, насколько мог спокойно, парировал: — Что — «нет»? Я же ещё ничего даже не сказал. Снейп ощутимо сбился с ритма, будто ему второй раз за день поставили подножку. Раздражение вспыхнуло слишком явственно, чтобы его можно было списать на случайность. И Римус готов был поклясться, что чувствовал это не только взглядом — мост, который вроде как должен молчать, на деле шевельнулся глухим отголоском. Но слизеринец лишь глубоко втянул воздух, медленно выдохнул, а затем, с видимой неохотой, развернулся к нему. — В этом нет необходимости, — безапелляционно произнёс он. — Я знаю всё, что ты скажешь. Поэтому давай просто избавим друг друга от этого и мирно разойдёмся. По позвоночнику у Римуса прокатилась вспышка протеста, от которого даже замёрзшие пальцы, казалось, отозвались судорожным покалыванием. Точно всё время, что он провёл в этой проклятой, адски продуваемой совятне, одним движением вычеркнули. Мороз в скулах, затёкшие ноги, это нелепое ожидание — и всё ради того, чтобы в итоге ему отрезали дорогу ещё до первой фразы? Нет, спасибо. — Хм, прекрасно, — бросил он, не сдержавшись. — Ну раз ты уже в курсе, может, и меня просветишь? Чтобы я хотя бы понимал, что, оказывается, хотел сказать. Снейп едва заметно закатил глаза. Движение мелькнуло и исчезло, но Римус уловил другое — как сжалась челюсть, а досада от провалившейся попытки свернуть разговор закипела внутри с удвоенной силой. Она была явной и ощутимой, словно настойчиво сквозила через тонкий, упрямо не молчавший мост. — Люпин, — процедил тот, не повышая тона, — перестань строить из себя идиота. Но раз тебе так хочется — пожалуйста, я просвещу. Сейчас ты скажешь, что тебе «жаль». Или что ты «понимаешь». Или, ещё лучше, начнёшь извиняться за своих бесценнейших дегенератов-друзей. На что я, вполне справедливо, отвечу, что всю эту участливую дрянь можно свернуть в кулёк и засунуть туда, где ей самое место. На Римуса вдруг будто вылили ведро кипятка. Он сам толком не понял, от чего именно так кольнуло — от слов, от тона или бессилия возразить хоть что-то. Воздух уже наполнил грудь, готовый сорваться в резкое «неправда». Но Снейп не дал ему ни секунды: — Нет, подожди. Ты же хотел, чтобы я тебя просветил? Так слушай. После этого ты, конечно, попытаешься возразить. Скажешь: «Ты не прав». Или станешь клясться, что тебе действительно жаль. Может, приплетёшь ещё какой-нибудь жалкий аргумент — и всё ради того, чтобы доказать мне, или, что вероятнее, себе, что ты хороший человек и тебя до глубины души волнует всё вокруг. Римусу нестерпимо захотелось именно этого: спорить. Хотелось сказать, что Снейп ошибается, что он не прав, что ему действительно не плевать. Доказать. Опровергнуть. Объяснить. Но слизеринец снова не дал ему и шанса. Он говорил ровно, почти без злости, точно зачитывал с тщательно составленного списка, собранного, видимо, где-то в промежутке между порезом руки и её заживлением: — Нет, Люпин. Молчи. Так вот: на это я, опять-таки совершенно справедливо, скажу, что всё это не имеет ровно никакого значения. Да, я понял. Хорошо, я понял, что тебе «жаль». Но ровно настолько же «жаль», насколько это бессмысленно. Так что забери свою жалость, засунь её поглубже и, прихрамывая, шагай к своим обожаемым друзьям. Там и обсудишь какую-нибудь очередную вселенски важную чушь. И только после этого, он резко выдохнул, будто скинул с плеч мешок булыжников, и замолчал, глядя на гриффиндорца с непоколебимой уверенностью в озвученном сценарии разговора. Римус стоял. Смотрел прямо на него. И чувствовал, как в голове расползается липкий хаос. Он пытался собрать хоть что-то, что могло бы опровергнуть эту уверенность, вложив в слова сопротивление. Ведь всё не так. А даже если и так, то всё равно — не бессмысленно. Не может быть бессмысленно. Потому что… потому что не бессмысленно же. Но разум упорно отказывался слушать сам себя, а протест перехватывал всё остальное — приличие, вину, логику. Слова сами выкатывались на язык, ломаясь по дороге: — Значит, я не могу… мне не может быть жаль только потому что я… что у меня такие друзья? Из-за этого? А что я, по-твоему, должен делать? Они же… — Вот именно, Люпин, — настойчиво перебил Снейп. — Ты ничего не должен. Понимаешь? Ни-че-го. Не приходить сюда. Не изображать раскаяния. Не выдавливать из себя это жалкое «мне жаль». Потому что оно ничего не меняет. Он подошёл чуть ближе, и Римус, казалось, всем телом ощутил холодное давление этих слов. — Давай я тебе помогу, раз уж ты так любишь ясность, — не останавливался слизеринец. — Ты поговорил со мной пару раз, случайно заглянул в пару чужих картинок из прошлого и внезапно открыл для себя, что оказывается, у Северуса Снейпа тоже есть мозг, сердце и кровь в венах. И сразу загорелся светоч в голове: «мне его жаль». Браво, Люпин. Твои друзья должны гордиться твоим редким прозрением. Он склонил голову набок, и выверенная усмешка, мелькнувшая в уголке губ, только усилила лёд в интонации. — Но не волнуйся — это быстро пройдёт. Вся твоя жалость — такая же мимолётная, как твои порывы совести. И в итоге не останется ничего. Потому что ничего не изменилось и… — Да ты, блядь, дашь мне сказать хоть слово?! — вырвалось у Римуса. Резко. И громко. Горло обожгло, и он сам не успел за тем, как язык выстрелил. Снейп мгновенно осёкся, и, казалось, его действительно сбил с ритма этот грубый выкрик. Глаза на секунду расширились, веки моргнули, а в зрачках затаилось удивление. Но длилось это недолго — он тут же повёл челюстью, возвращая лицу нечитаемое выражение. — Хорошо, — сухо произнёс он. — Говори. В чём именно я не прав? Римус, всё ещё захлёбываясь остатками вспышки, рефлекторно начал: — Ты не прав в… — но тут же заглох. Внутренний хаос зашевелился, пытаясь уловить, зачем он вообще перебил слизеринца — так непривычно для себя. Но чем дольше он думал, тем яснее становилось: всё, что только что обрушил на него Снейп, легло цельной, неподъёмной глыбой, которую не сдвинуть. И хуже всего, что в этом монолите то и дело поблёскивала правда, спаянная с домыслами так искусно, что их уже нельзя было разорвать. — Это не бессмысленно, — выдохнул он наконец, цепляясь за шаткие опоры. — И я не пытаюсь доказать, что я «хороший». Или как ты там сказал. — Твою мать, Люпин… — уже откровенно не скрывая раздражения, бросил слизеринец, скривив губы, — почему это не бессмысленно? Потому что ты внезапно решил со мной подружиться? — Нет, я… — начал Римус и снова замолк. Он вдруг почувствовал, как внутри всё сжимается до судороги, а злость в груди сменяется растерянностью. Любое предложение, которое могло бы вырваться наружу, мгновенно оборачивалось бы против него. Всё, что он мог сказать, Снейп уже разобрал до костей, свернул в ярлык «сердобольного идиота», засунул в кулёк и вернул ему обратно. Даже простое «мне это важно» превратилось бы в насмешку, любая попытка объясниться — в подтверждение слов слизеринца. Любая — кроме одной. Оставалось одно. Одно слово, одно чувство, которое нельзя произнести ни вслух, ни про себя. Потому что это сделает из него не просто идиота. А больного идиота. Извращённого идиота. Идиота, который не просто наивно посочувствовал человеку, которому это не нужно. А того, кому самому впору будет сочувствовать. На похоронах. И в этом едком, невозможном молчании таилось самое страшное: он не мог сказать, что тот снится ему почти каждую ночь. Не мог сказать, что каждое утро он — раз за разом — выворачивает себя наизнанку в надежде, что хоть сегодня это вывалится из груди, как из карманов. Что весь месяц он жил на обломках мыслей, с головой, гудящей от недосказанности, и телом, которое больше не слушалось. Он не мог объяснить, почему каждый взгляд в его сторону рвал, как порез, а каждое безразличие оставляло дыру, сквозь которую уходило тепло. Он не мог вдохнуть. Не мог выдохнуть. Не мог озвучить ни одной причины, которая не предавала бы его самого. И тогда он понял, что ему нечего сказать. Совсем. Он просто стоял и смотрел на слизеринца, не в силах выдавить из себя ни звука. Глаза беспомощно цеплялись за детали: глаза-колодцы, складка между бровей, напряжение в скулах. Слух ловил чужое дыхание, пальцы сжимались в пустоте. Но губы так и не двинулись. — Что и требовалось доказать, — заключил Снейп, с усталой язвительностью. — Спасибо за содержательный разговор, но, полагаю, мы закончили. Тот уже сделал шаг к лестнице, лёгким движением обходя Римуса. Он едва успел заметить, как расстояние между ними начало расти. Сердце загрохотало в горле, и, прежде чем мысль успела оформиться, тело двинулось само: он резко повернулся следом, рука вылетела вперёд, хватая чужое запястье. — Подожди, — сорвалось глухо. Снейп застыл. Медленно — очень медленно — обернулся и опустил взгляд вниз. На ту самую руку. И вдруг — мост вспыхнул, прорываясь под рёбра. Римус почувствовал всё сразу: напряжение, тревогу, сдавленную злость, болезненную тоску, нечто едва выносимое, и в то же время, странно подёрнутое рябью. Он не понимал, что это, не мог отделить эмоции друг от друга, но цеплялся за них, как за аргумент, которого достаточно. — А… мост? — прорывалось сквозь застрявшую в груди волну. — Я… я пришёл, потому что он явно чувствуется. Значит… защита не работает. И нам, наверное… нам стоит разобраться. Снейп, наконец, поднял голову. А Римус словно опомнился. Его взгляд скользнул на собственные пальцы, сжимающую чужое запястье. Под ладонью бледная, прохладная кожа натянулась на тонкие сухожилия и острые кости. Ледяной всполох от прикосновения зацепил нервные окончания, обжигая изнутри. Он вздрогнул и торопливо прервал контакт, будто только сейчас понял, до кого дотрагивался. На миг в лице слизеринца мелькнуло смятение, точно он сам не ожидал этого рывка. Но затем он выпрямился, отвёл глаза в сторону, возвращая ментальный контроль, и поправил манжет на запястье. Повисла напряжённая тишина. Звон в ушах перекрывал завывания ветра, шуршание сов внизу и скрип старых балок над головой. — Я думаю это… просто из-за расстояния, — наконец отстраненно произнёс тот. — Защита работала, пока ты держался от меня… подальше. Так что уверен… это пройдёт. Он не дал Римусу ни секунды для ответа. Дёрнул плечом, рвано развернулся и пошёл к лестнице. Шаги постепенно стихали, и, когда звук почти растворился в сквозняке, снизу донёсся нарочито пренебрежительный голос: — К слову, можешь передать своему дружку, что он должен мне бутылку огневиски. Ни к месту, ни к ситуации, ни ко внутреннему состоянию — как оброненный осколок. Римус не ответил. Он остался стоять один, чувствуя, как время, проведённое здесь, запоздало врезается в тело, застывая в костях. Кажется, он уже давно замёрз, словно сидел в ледяной ванне, не замечая этого: одежда не грела, пальцы на ногах онемели, горло ломило от каждого вдоха. Он поднял глаза к окну. Тёмный прямоугольник снаружи был всё тем же — с пустотой, в которую легко шагнуть, просто переставив ногу. Сквозняк подхватил край мантии, хлестнув по щиколоткам. Он провёл ладонями по лицу, снимая оцепенение, и взгляд машинально упал на ту руку, где ещё теплилась память чужой кожи. — И это пройдёт, — хрипло выдохнул он в равнодушную пустоту. И шагнул по направлению к лестнице.